мм
ж
4elove4inka 10.0 Хозяйка

Часть 1

Чужой


«Сегодня ночью дьявольский мороз.

Открой, хозяйка, бывшему солдату»

Саш Баш


Тоха мухой взлетел по лестнице на третий этаж с огромным баулом наперевес — лифт не работал, да и фиг-то. Сзади пыхтел Юрок с двумя спортивными сумками. Тоха был в отличном настроении — наверное, впервые за последний месяц, с тех пор, как ушла Оля, его милая, нежная Оленька... Собственно, это ради нее он поперся покорять Нерезиновую. Перебивался случайными халтурами и снимал у черта на рогах квартиру на четверых с такими же работягами-искателями приключений. Через несколько месяцев он устроился в фирму по установке окон. Стало полегче, и наступил момент, когда он смог снять отдельное жилье, и, вызвать к себе Олю. Первый месяц они были абсолютно счастливы. Ходили, взявшись за руки, по городу, и Тоха с деловым видом показывал ей столицу. Ночи были яркими и бурными. Никогда раньше Оленька не отдавалась так сладко, так признательно, так откровенно. Тоха, наконец, чувствовал себя царем и хозяином положения. Он мечтал запереть Оленьку в четырех стенах и, приходя с работы, ебать и ебать, долго и нежно, чтоб стонала и вздрагивала, и была послушной до слез. Выводить гулять по вечерам на улицу, словно экзотическую комнатную собачку. По-хозяйски гладить по волосам при людях и в любой момент иметь возможность безотказно властно поцеловать в губы посреди толпы.

Однако, Тохиных заработков катастрофически не хватало на все-про всё, и через месяц Оленьке пришлось выйти на работу. Сначала она крутилась в вонючем баре подавальщицей, и они стали видеться все реже, больше-то по вечерам. Зато, Оленька стала более лучше одеваться и быстро обросла новыми нужными знакомствами. С ее яркой внешностью и веселым характером это не составляло труда. Они стали отдаляться, и Тоха мучительно понимал, что ее теряет. Всё чаще звонили какие-то мужские голоса, и Оленька запиралась с телефоном в ванной. Вдруг в какой-то момент оказалось, что она работает менеджером в автосалоне: «Помогли устроиться». Стала ухоженнее, холоднее и независимее. Быстро переняла какой-то небрежный московский стиль и стала чужой, совсем чужой... Ему же никто не был нужен кроме нее, он ревновал, стал мрачным и злым, и однажды, когда она впервые вернулась под утро, устроил безобразную сцену с летающими по квартире вещами. Вечером, вернувшись с работы, он застал пустые шкафы, следы торопливых сборов и записку: «не ищи меня». Телефон был недоступен, домой звонить он боялся — скажут: ты завез, ты и ищи...

Он чуть не забухал и с трудом держался на работе. В этот момент и прибился Юрик, мелкий, худосочный пацанчик — его новый напарник, хоть как-то скрашивая его одиночество.


...Калерия Борисовна, улыбаясь, открыла дверь:

— Проходите, молодые люди! — повернулась и зацокала в брючном костюмчике точёными каблучками по безупречному ламинату. Крутые бедра плавно раскачиваются при ходьбе в такт походке, спина прямая, как струна — многолетняя хореографическая выучка. В правой руке с легким маникюром приятно дымится «Captain Black» на отлёте, сзади семенит лохматая болонка, сердито оглядываясь и потявкивая. Тоха и Юрок проводили ее задумчивыми взглядами и поперли поклажу в свою комнату.

— Нормальная комната, — сказал Юрок, — просторная, светлая, вся мебель, два спальных места и цена удивительная. Не прогадали мы с тобой, Тоха! И хозяйка... такая...

Им и вправду повезло. Когда ушла Оля, Тоха впал в депрессию. К тому ж на работе начались сезонные проблемы с заказами, денег стало катастрофически не хватать, и в первое время они кооперировались по жилью с Юрком, которому не жилось дома. Но Юрок появлялся эпизодически и добавлял несущественно. Да и Тоху стали тяготить стены, в которых они так недолго были счастливы вместе с Олей.

В тот день они работали у Калерии, как-то легко и неспешно работали. Всё здесь было приятно — высокие лепные потолки, продуманный интерьер, волнующий аромат хозяйкиных сигарет, её завораживающая стать ухоженной, знающей себе цену женщины. Атмосфера интеллигентной утонченности и московской небрежной уверенности в будущем. Хозяйка в элегантном халате в пол, красивых домашних туфлях, уложенная и подкрашенная, время от времени развлекала их непринужденным разговором. Слово за слово выяснилось, что живет она одна, овдовев десять лет назад, подрабатывает страховым агентом да сдает свободную комнату. Вот, сейчас, как раз, в поиске очередных квартирантов. Тоха аж поперхнулся — это была мечта, а не комната. И тут же признался, что ищет жилье. Калерия смерила его задумчивым взглядом и ответила, неспешно затянувшись: «Возможно, вы мне подойдете, Антон! Я всегда сдавала комнату только молодым людям. С мужчинами проще иметь дело, а с молодыми еще и забавнее. Я беру недорого, но мне периодически требуется небольшая помощь по хозяйству, да иногда погулять с Ричи».

Цена и вправду смешная — район Воробьевых гор, старый университетский дом...

«Только я не один, у меня Юрок будет ночевать иногда», — сообщил он, все еще не веря в чудо. — «Да ради Бога, Антон! — лунным эхом откликнулась Калерия Борисовна. — Это не проблема. Пусть живет. Там есть два спальных места». — «Кстати, — добавила она, — по вопросу дамских визитов, — я не ханжа, и ради Бога, но желательно меня предупреждать заранее во избежание неловких ситуаций. У меня, кстати, тоже бывают гости».

И, вот, теперь они с Юрком полноправные обладатели уютной комнаты в «профессорском» доме в престижном районе за смешные деньги. Уррааа!!!

— Я пойду, Тоха, — сказал Юрок, чуть помявшись. — Сегодня у Ленки ночую, у нее мать на даче все выходные.

— Ага, давай! — чуть помрачнел Тоха, вытряхивая из баула своё постельное и натягивая наволочку на хозяйскую подушку. Постель была серого цвета, месяц нестиранной. Но ему все казалось, что наволочка все еще хранит запах Олиных волос. Когда за Юриком захлопнулась дверь, он упал лицом в подушку, пытаясь уловить отблеск аромата ее духов, восстановить перед внутренним взором ее облик — облако каштановых волос, яркие карие глаза, смеющиеся ямочки на щеках, нежную троечку груди, трепетную талию, влажные бедра... Он сгреб одеяло и вжался в него всем телом, словно это была Оля, вдруг почувствовав дикую, безвыходную эрекцию, сделал несколько резких, бестолковых движений и... разревелся, как пацан, всхлипывая в заношенную наволочку... Все поплыло перед глазами, и вдруг впервые за много дней стало отпускать, голова слегка закружилась, странные видения обволокли его, потянули в водоворот сменяющихся образов, дыхание чуть выровнялось, мышцы расслабились, он незаметно провалился в чуткий, нервный сон, лишь где-то на периферии сознания пульсировало: «Оля, Оля, Оля...»


В следующие недели он чувствовал себя настоящим москвичом — жителем центра. Забылись пустота и унижение бессмысленного существования. В жизни снова появился проблеск. Резко поперли заказы, и они с Юриком не разгибались. Плюс ко всему, хозяйка оказалась реально нескучной бабой. Тоха с уважительным удивлением сравнивал ее со своей матерью — скуластой, расплывшейся теткой, вечно увешанной пакетами из супермаркета. Калерия Борисовна была лет на семь старше матери, но выглядела всегда безупречно. Худощавые ноги контрастировали с пышными бедрами, а стройность осанки — с тяжелой грудью. Все это при невысоком росте и мелковатых чертах лица. Густо обведенные маленькие глазки золотисто-медового цвета смотрели умно и внимательно, рыжеватые волосы всегда уложены в небрежно-замысловатую прическу, а в наманикюренной ручке обыкновенно дымился шоколадный Captain Black. За все время Тоха ни разу не встретил ее в коридоре или на кухне не накрашенной, непричесанной или в затрапезной одежде. Красивый длинный халат, домашние туфли с опушкой на небольшой платформе, тонкий запах пряного парфюма и абсолютно ясный взгляд в любое время суток. Квартира ей досталась от покойного мужа — в ее занимательно обставленной комнате висел его портрет — худощавое лицо с бородкой и добрые, грустные глаза.

— Сенечка перед смертью говорил: не оставайся одна, не мучай себя одиночеством. Через год после похорон я впервые взяла квартиранта.

Что и говорить — Калерия Борисовна не бывала одна — в квартире постоянно раздавались звонки от клиентов. Хозяйка с трубкой моталась по квартире, неизменно низким бархатистым голосом убеждая очередную Милочку или Танечку совершить выгодное и дальновидное вложение средств. К тому ж, в ее жизни был Виктор — плотный, лысоватый мужик за сорок. Он был явно моложе Калерии, но как-то удивительно ей подходил. Знакомясь, он по очереди крепко пожал им руки, при этом, словно терминатор, просканировав их цепким взглядом внимательных глаз. Обычно он поджидал ее на кухне, помешивая ложечкой ароматный кофе. Калерия выходила, обтянутая блестящим трикотажем, подчеркивавшим ее значительные рыхлеющие формы, помахивая крошечной сумочкой, благоухая неземными ароматами, цокая блестящими каблучками. Они спускались к машине — Калерия величественно погружалась в салон, и черный «порше» плавно выруливал со двора.

— Представь: этот лысый хрен нашу Калерию ебать повёз, — задумчиво однажды проговорил Юрка, глядя в окно. — Есть ли жизнь на пенсии, нет ли жизни на пенсии — науке неизвестно! Не, но представь, как он трет нашу старушку! — Юрка веселился и куражился. — А она пищит: ах, еще, еще! — А чего — не унимался Юрок, уворачиваясь от Тохиного незлого подзатыльника, — женщина в соку, подключайся, не тупи! Спишь и видишь, небось?

— Да ну тебя! — рассерженно фыркнул Тоха. — Мало тебе твоей пиздоленки? Что несешь?

— Лысый, небось, ее употребляет с шампанским, при свечах, на рояле, под музыку Вивальди. — Отшутился он, стараясь отогнать от себя видение, всплывшее перед внутренним взором — видение стонущей, расхристанной дамы с ароматной текущей пиздой. Вздрогнул и помрачнел. Отчего-то всюду жизнь — даже у плюгавенького Юрика есть его вертлявая, страшненькая мочалка Ленка, даже полувековой выдержки хозяйка увлечена личной жизнью. И лишь ему, дураку, однолюбу, в 24 года выпало томиться от тоски по несбыточному в четырех стенах, в которые он запер сам себя. Блин. В клуб, что ли, сходить с получки...


...В клубе было не протолкнуться. Музыка зажигательно лупила по башке, висел дымный смог. Юрок со своей вертлявой Ленкой отжигали на танцполе. Лохматая швабра Ленка была в ударе, изгибалась и дразнилась, и с первого взгляда было ясно, что Юрика ждет сегодня зажигательный секс. Тоха принял пару коктейлей и теперь проталкивался к танцполу. Краем глаза он заметил компанию у барной стойки. Центром ее была худощавая белесая девица с холодными глазами и странной прической, напоминавшей корону. Она возвышалась, словно Снежная Королева, в толпе тусовщиков, на барном стуле, и подсветка светомузыки создавала ореол вокруг ее головы. В ней не было ровным счетом ничего примечательного за исключением пронзительного взгляда да удивительной стати амазонки. Рядом увивался смазливый пацанчик семитского типа. Армянин или еврейчик, — подумал Тоха, не отрывая глаз от Снежной Королевы, притянутый ее странным холодным магнетизмом. И тут кто-то впилился ему в живот. Невысокая, фигуристая, слегка поддатая, молодая деваха с пирсингом в носу и СИСЬКАМИ.

Их взгляды пересеклись. Несколько мгновений она рассматривала его в упор снизу вверх. Потом задумчиво протянула: «Ты откуда?» — «Хороший вопрос! — Усмехнулся Антон. — А ты откуда?» — «Я местная, — уверенно сообщила девица, — меня здесь все знают. И я всех знаю. А тебя так вижу в первый раз! Мда... Ну, пойдем на танцпол. Я Алёна, если что».

— Антон, — представился Тоха. — Очень приятно.

— И мне вроде того, — прищурилась Алена, небрежно виляя бедрами.

Антон нисколько не удивился ее вниманию к себе. Он всегда девчонкам нравился, просто, ему никто был не нужен кроме Оли. А сегодня он вытащил из шкафа свои лучшие джинсы, обтянул подкачанный торс прикольной майкой, даже успел сделать в парикмахерской популярную среди его бывших друзей по району причесочку: очень короткая стрижка с кокетливой редкой челочкой. И теперь он томно прижимал девицу к себе за талию, изображая медляк. Алёна с трудом доставала ему до плеча, и ее упругая грудь упиралась ему куда-то в солнечное сплетение. Она была вполне в его вкусе и чем-то напоминала Олю. Те же темные, живые глаза-вишни, каштановые волосы до плеч. Только его Оленька была выше и стройнее, а у невысокой Алены полная грудь нависала над расплывающейся талией. Она была поддата, чуть развязна, одета в обтягивающее все ее складки и выпуклости безвкусное платье с глубоким рассказы о сексе вырезом и когда нетрезво прижималась к нему в танце, Тохе с трудом удавалось направлять разговор в нужное русло. Все внимание отвлекали нагло торчащие вперед смачные сиськи. Как ни старался он смотреть ей в глаза отработанным тягучим взглядом опытного ловеласа, взгляд упорно соскальзывал ниже, в откровенный вырез. Вот бы сегодня поиметь эту упругую прохладу на своей кушетке! Размечтавшийся член попер вверх, сдав его с потрохами и упершись куда-то в Аленин живот.

— Так, значит, ты местная? — выдал он, стараясь отвлечь внимание от не вовремя заявившейся эрекции.

— Ага. А ты — точно приезжий! — Алёна полускептически сканировала его загадочным взглядом, однако, не без любопытства. Похоже, она вполне ощущала его неловкий стояк, и ее это забавляло.

— Как угадала? — подыграл Антон.

— Да, вот, причесочка твоя подгуляла, — ухмыльнулась Алёна, подняв глаза и внезапно по-хозяйски взъерошив ладонью его тщательно уложенную челочку. — Здесь такое не носят. От слова совсем. Антоха вздрогнул: как давно не касалась его теплая женская рука! К тому же, от этого жеста грудь Алёны приподнялась и вырез оказался перед самым его лицом, словно говоря: «На, понюхай!» От нее шибало сладкими духами с тонкой примесью неизъяснимого аромата женского тела.

Кое-как переведя дух и с трудом соображая, Тоха нежно пропел, пожирая ее взглядом:

— Всё-то ты знаешь, Аленушка! Угадала: приезжий я. Работаю. Квартиру снимаю. Кстати, в профессорском доме, на Ленинском. Хозяйка — бывшая прима Большого Театра. Пока сдает только комнату, но ее вечно дома нет, так что все профессорские хоромы мои.

Он сам не помнил, что нёс, но галантно торчащий член наполнял его речь вдохновением и мудростью.

— Не хочешь посмотреть, как я живу?

Сиськи, о, эти сиськи! Сегодня он будет трахать ее по-всякому на своей кушетке — подсказывало ему чутьё. Он дымился безрассудной страстью. Только бы добиться своего, только не спугнуть. Краем глаза он заметил, что Снежная Королева со своим прихвостнем пристально смотрят на них, перешептываясь, с нескрываемой иронией во взорах. Алена ответила им долгим, тяжелым взглядом и отвернулась.

— Знаешь их? — спросил Антон заинтересованно.

— Да это моя компашка, — спокойно ответила Алена. — Главная там Дрю, прикинь — Адрианой зовут. А я ее ближайшая подруга. У нее папа — хозяин табачной фабрики, и денег куры не клюют. С ней Дэнчик, у него родители тоже какие-то крутые, они с детства дружат. Дэну недавно родаки квартиру подарили двести метров, на скутере можно гонять. Мы там тусуемся, а еще они с Дрю из клубных тусовок не вылезают, таскают за собой кучу народа, Дэн за всех всегда платит.

— Так они с Дрю вместе? — с любопытством спросил Антон, кося глазом в сторону колоритной ехидной парочки.

— Да как тебе сказать? — пожала плечами Алёна. Когда никого поинтереснее нет, то вместе, а иногда и по отдельности. Когда друг с другом. Когда меня трахают. Когда Дэн дерет, а когда и Дрю в постель кладет со скуки. А иногда под кого-нибудь подкладывают ради прикола.

Она сказала это так просто и буднично, что Антоха чуть не поперхнулся и застыл столбиком. Он вытаращился на свою новую знакомую, захлопав глазами. Нет, он, конечно, не мальчик, и в курсе про всякое, но впервые в жизни видел рядом с собой существо, откровенно дышавшее развратом как воздухом.

— И как тебе такая жизнь? — осторожно спросил он. — Нравится?

— А чего может не нравиться! — безразлично пожала плечами Алена, и сиськи ее легкомысленно колыхнулись. — Кормят, поят, по клубам возят, время от времени трахают. Что не жить-то! Я ж не такая крутая, как они. Меня Дрю просто в клубе подобрала. В этом как раз. Я у нее теперь вроде собачки. — Откровения потекли рекой, и Тоха не успевал их пропускать через себя.

— А осенью у Дэна день рождения был. Так Дрю меня ему подарила на сутки в неограниченное пользование. Раздела догола, перевязала бантиком и подарила. Так по лестнице из машины и вела в одних чулках и туфлях. И они меня всей тусовкой драли целые сутки.

— Да ну! — задохнулся Антон. — Расскажи!

— Думаешь, я помню! — сморщила носик Алёна. — Ну, сначала долго мучили, потом трахали до потери сознания, потом в ванной откачали, зато, напоили и чего-то курнуть дали, потом снова трахали, только я уже ничего не помню. Очухалась через сутки, вся в сперме и синяках, когда меня Дрю к себе домой везла на такси. Она таксисту заплатила, чтоб помог меня до квартиры дотащить. А когда привезла, то заставила еще и ей между ног вылизывать. — Она произнесла всё это спокойно глядя ему в глаза и даже немного грустно, словно пытаясь сказать, что жизнь — она такая жизнь...

Тоху накрыли странные ощущения — смесь острого желания и труднопереносимого презрения с невольным смущенным трепетом перед крутым сексуальным опытом новой знакомой.

Он представил Алену стонущую, растраханную, изнемогающую от страсти, и рот наполнился вязкой слюной.

— Тебя наверное трудно удивить чем-либо? — осторожно спросил он, сильнее прижимаясь к ней в танце, наглея и робея одновременно.

— Да как тебе сказать... — пожала плечами Алена, чуть вздрагивая. — Я целый год была их любовницей и сучкой. А в последнее время они меня держат на диете. Игнорируют. Забава у них новая. Я и решила: встречу сегодня нормального парня, с ним уеду. Так что, давай, Тоха, показывай свои хоромы! — Она выпрямилась, пьяно пошатнувшись, кинув блестящий вишневый взгляд в сторону Дрю и Дэна. Еще не до конца веря в своё сегодняшнее приключение, Антон крепко взял ее за руку и ненавязчиво потянул к выходу, лавируя между танцующими, краем глаза успев заметить, как Дэн, глядя в их сторону, шепчет на ухо Дрю явно какие-то скабрезности. Та, разглядывая их, вдруг ухмыльнулась противным собачьим оскалом, вмиг превратившись из Снежной Королевы в горгулью...


...Он плохо помнил в смутном мареве желания, как взяли полторашку пива и такси. Свет в салоне отсутствовал, и в полумраке заднего сиденья лишь мелькали сполохи встречных фонарей. Тоха сразу приобнял свою спутницу за полноватую талию, рука сама поползла вниз, сгребая тянущийся подол платья, задирая его, проскользнула под колкую ткань кружевных трусиков, пальцы впились в упругую плоть горячей задницы, проскользнули ниже, пролезая между сиденьем и уже мокрой промежностью, втыкаясь в сочащуюся слизистую плоть. Алёна закрыла глаза, откинула голову и тяжело, со стоном, задышала — было видно, что она приучена быстро возбуждаться и получать от этого удовольствие.

— Ну, расскажи еще про день рождения, — продышал Антон в округлое пирсингованное ушко. — Ты отдавалась всем желающим и тебе это нравилось?

— Да... — тяжело дышала Алена. — Мне всегда это нравится. — В темноте блестела испариной страсти ее высокая грудь, и Антон немедленно сдавил её другой рукой, пытаясь сблизить и оттянуть пальцами соски под шероховатой тканью. — Сначала меня Дэн на колени на стол поставил, чтоб все заценили лучший подарок, и все желающие меня лапали и заставляли еще улыбаться, потом, когда затрясло от возбуждения, меня стали использовать парочки.

Рука в ее трусах полностью промокла. Алёна, застонав сквозь зубы, задвигала бедрами, насаживаясь крепче на его настырно исследующие ее промежность пальцы, потянувшись и прильнув к нему всем телом.

— Я, например, возбуждала девушку для секса. Она сидела на диване, задрав юбку, а я стояла на четвереньках и старательно ей лизала. Ее парень сидел рядом с ней, целуя ее в губы и лаская грудь, а она подрачивала ему. В какой-то момент он не вытерпел, оттолкнул меня, как собаку, завалил свою девушку на диван, и начал грубо трахать, она сразу кончила от перевозбуждения, а он трахал ее еще сильнее, и оба стонали.

Голова Алёны упала на его плечо, стонущий рот был так близко, что Антону не оставалось ничего как впиться в эти припухшие губы жестким, поцелуем, пропихивая язык все дальше и глубже, играя с ее влажным, безвольным языком, возбуждаясь все сильнее. Он вытащил мокрую руку из ее трусов и залез глубоко в вырез платья, пощипывая уже обнаженные стоячие соски: «Ну, а потом?» Потом было уже не очень важно, потому что Алена была и сейчас явно готова на все, но его дико возбуждал этот секс-базар, и он видел, что и ее он возбуждает не меньше.

— Потом меня разложили на диване вместо матраса, и положили какую-то девчонку на меня спиной, и я должна была ласкать ее сосочки, а ее парень навалился всей тяжестью и жестко ее трахал. Было очень тяжело, я задыхалась, но была сильно возбуждена. Они трахались на мне, как бешеные, а их смазка стекала прямо на мой лобок.

Антона повело не на шутку. Дико захотелось отодрать это сучку прямо здесь. Вытащил из выреза полные, упругие груди, впился жестким поцелуем-укусом. Алену била мелкая дрожь, кажется, она уже с трудом соображала, но язык все еще работал.

— А потом... Дэн... на правах именинника оттрахал меня в рот... — Шептала она, теряя самоконтроль в Тохиных руках. — Давил мне членом... глубоко в горло, пока я не начинала... задыхаться, а потом... трахал так, что голова моя моталась, а в горле что-то булькало, то шлепал головкой... по моему языку, то пихал член мне за щеку, а Дрю все это время находилась рядом... возбуждая меня, жестко держала мою голову, и еще... они целовались. Потом он стал кончать мне на лицо, стараясь попасть в нос и глаза... сперма склеила волосы... стекала на грудь... аххх... и я втирала... ее... в соски... чтоб... доставить... ему... удо... — Всё, приплыли. Тоха в нетерпении резко надавил на ее затылок. Алена ткнулась лицом в его тугую ширинку и беспрекословно, быстро и умело расстегнув молнию на джинсах, оттянула резинку «боксеров». Измученный неразделенной страстью багровый член вырвался на волю, закачавшись перед ее маленьким пирсингованным носиком и влажными губами... Остатки самоконтроля заставили Антона покоситься в сторону пожилого водителя, следящего за дорогой. Промелькнула мысль дать тому денег и попросить немного покататься — Антон чувствовал, что при таком раскладе до дома не довезет... Но тут влажный Алёнин рот опустился на его раскаленную головку, проехавшись по ней нёбом и насадившись горлом. Антон ахнул от наслаждения, перед глазами завертелись блики встречных огней...

— Эй, молодёжь, приехали! — Антон не сразу вынырнул из волн горячей страсти. Зубы стучали, кровь бешено пульсировала во всем теле. Словно через стекло он видел, как Алёна смущенно заправляет роскошные сиськи в вырез лифчика, одергивая платье на заднице. Машинально заправил в трусы раскаленный член, поморщившись от неудобства, с трудом застегнул молнию, стараясь успокоиться и настраивая себя на мысль: через пять минут они будут в его комнате, где уже точно никто не прервет. Надо дотерпеть. Неудобно вылез из машины, прихватив мешающую полторашку, нашаривая по карманам деньги без сдачи. Алёна высунула одну ногу на асфальт, платье задралось, мокрая ляжка блестела в свете фонаря, как вдруг зазвенела-засветилась ее маленькая сумочка, едва не позабытая в темноте салона.

— Да! — Алёна стремительно схватила трубку. — Да, слушаю. Кудааа? — радостно-изумленно поползли вверх ее подщипанные брови. — Йесссс!!! Да-да, еду! — Она возбужденно выскочила из салона, хватая Тоху за руку. — Погодите уезжать! — Крикнула она водителю. — Антон! Дэн зовет ехать в загородный клуууб! Туда вход только для своих и по приглашениям, но он всех проведет! Там тааак крууто! Поехали!

Антоху словно холодной водой облили. Он стоял, обдуваемый ночной прохладой, засунув руки в карманы, отчужденный и злой.

— Дэн зовёт, говоришь? А кого зовет-то?

— Ну, как кого, — опешила Алёна. — Меня. Нас, то есть, ну, ты же со мной. Да ты не думай — Дэн не жадный и новых людей любит. Всё будет нормально, он и тебя возьмет. Мы на пяти машинах едем, места хватит.

В Тохе внезапно проснулся маленький, но гордый пацанчик с района. Да, вот, такой, в прошлогодней моды джинсах, с дурацкой чёлочкой, но пиздец какой самостоятельный.

— Значит, ты на хвосте у Дэна будешь висеть, а я — у тебя на хвосте? Зашибись! — Сквозь зубы прошипел он. — Так и скажи, что ко мне не хочешь, нехуй и голову морочить, красавица недоёбаная! Вали отсюда, пока я добрый! — Он перешёл на откровенный ор.

Хмельные слёзы наворачивались на глаза. Как чувствовал, что всё это добром сегодня не кончится. Нафига он нужен, голимый провинциал, этой развращенной москвичке. Алёна испуганно глядела на него несколько секунд, потом скользнула в такси, хлопнула дверцей:

— Назад в клуб, пожалуйста!

Такси плавно развернулось посреди двора и, мигая габаритами, порулило на проспект.

Боль, злость и недотраханность сплелись в один взрывоопасный клубок.

— Ну и вали отсюда! — проорал он вдогонку, — сучка клубная! — Полторашка мелькнула в воздухе и, словно граната, полетела вслед удаляющейся машине, затем, треснувшись о фонарный столб, откатилась строго ему под ноги, мутно пенясь в темном пластике. Словно говоря: видишь, я одна остаюсь верна тебе в этот вечер. Это был знак напиться. Подняв с грязного асфальта помятую тару, Тоха, распираемый ненавистью, побрел к подъезду. Машинально бросил взгляд на тёмные окна — так и есть, хозяйка давно уже спит или вообще умотала к своему лысому. Тоскааа.

Лифт опять не работал. Добрел, открыл квартиру своим ключом, сбросил туфли в темной прихожей. Не включая свет, прошел на кухню, плюхнулся за стол, нашарил стакан, аккуратно отвинтил пробку — пиво еще шипело после встряски, мигом наполнив стакан бешеной пеной. На кухне было тепло, свежий ночной воздух втекал в приоткрытое окно и пахло хозяйкиными сигаретами. Он залпом осушил стакан, налил следующий, уронил голову на стол и всхлипнул.

— Не стоит так расстраиваться! — Антон вздрогнул и поднял голову. От шторы в углу отделилась хозяйкина тень. Вот откуда стойкий запах Блэка — она курила у открытого окна. И, наверное, всё видела. — Я видела всю вашу сцену. Простите, что вмешиваюсь, но ей-Богу, Антон, это не последний вариант в вашей жизни, поверьте мне! Всегда кажется, что все было в последний раз, и больше ничего хорошего уже не будет. Но жизнь значительно сложнее и мудрее. Всё будет. И намного лучше.

Силуэт Калерии темнел на фоне окна, желтые кошачьи глаза загадочно светились в отблеске уличных фонарей. Она задумчиво оперлась на подоконник, словно думая о своем.

— Карел... Клар... Клер... Каллерия Борисовна! — с пьяным сарказмом протянул Тоха. — Какой сюрприз! Кстати, как вас в детстве называли? Калей, что ли? — он лениво фыркнул собственной шуточке.

— Арсений называл меня Лерочкой, — задумчиво протянула Калерия Борисовна, обращаясь к ночному пейзажу за окном. — Но к вам это не должно иметь ни малейшего отношения.

Она повернулась к нему всем корпусом.

— Я всего лишь хотела сказать, что жизнь всегда прекрасна. А в вашем возрасте — особенно. У вас все впереди, Антон. Помните об этом.

Пьяный сарказм вновь скривил его губы гримасой жалости к себе.

— Да что вы знаете о моей жизни? У вас все было изначально: лучшая школа, лучшее хореографическое училище, приличные родители, муж-профессор, квартира в престижном районе, интересное общение! Что знаете вы о нас, вечно вынужденных добиваться внимания и любви, да и просто выживать? Вам приходилось считать каждую копейку? Спать на засаленных матрасах в одной комнате с гастарбайтерами? Неделями питаться бомж-пакетами? Ради того, чтобы выжить и заслужить внимание любимого человека? Кому мы нужны здесь, чужие, понаехавшие? И чем мы хуже вас, коренных, сытых и успешных, блять?

Его разрывала настоящая пьяная истерика. Язык развязался до предела, но разум при этом работал абсолютно четко. Его трясло крупной дрожью ненависти ко всему миру. Но больше всего на свете он сейчас ненавидел ее — прохладно-мудрую квартирную хозяйку, невольную свидетельницу его срыва и неудач.

— Кто я здесь? Кому я нужен? У вас есть все: квартира, работа, друзья, этот ваш Виктор, а у меня — никого — понимаете? — никого! — Он сейчас и в самом деле ощущал себя несчастнейшим существом на свете и свято верил в это.

— Виктор уехал работать в Амстердам на длительный срок две недели назад. — Сухо изрекла Калерия, отворачиваясь к окну.

Тоха на мгновение опешил, выпав из роли. В какой-то момент он испытал нечто вроде удивления и сочувствия. Но тут же горячая волна злого сарказма накрыла его с головой:

— Ну, и что же вас с собой не позвал?

— Да, конечно же, позвал! — Нервно повысила голос Калерия. — Обещал, что не будем ни бедствовать, ни скучать. Но... — Она замолкла, стуча пальцами по подоконнику. — Ах, да зачем я перед вами оправдываюсь, — вдруг потеряла она самообладание. — Вам в вашем прекрасном возрасте еще не понять, что такое сорваться с веками насиженного места, из родового гнезда! Поймите: здесь прошло мое детство, юность, все самое лучшее. Здесь все мои родные, друзья и подруги детства, все мои могилы... — Голос ее сорвался и задрожал. — Ради чего я уеду на старости лет в чужую страну? Он сказал: на три года, а дальше — как пойдет. Представляете, что такое в моем возрасте три года адаптации? Ведь, я буду там чужой, совсем чужой!

— Представляю, — обронил Тоха, одними губами повторяя:

— Чужой, совсем чужой...

Он вспомнил о своём. Уткнулся лицом в кулаки, опершись на локти. Думать не хотелось. Жить тоже не очень хотелось.

— Бедный мальчик! — Прохладная, сухощавая ручка опустилась на его стриженый затылок. Голос Калерии был грустен и совсем чуть-чуть, еле заметно, ироничен. В первую минуту это движение усилило его жалость к себе, но в следующее мгновение хозяйка чуть подалась вперед, над его макушкой колыхнулись тяжелые груди, а к спине ненароком прижался теплый, мягкий живот. Пахнуло тонкими пряными духами, шоколадным дымом... Женским теплом. Женщиной. Настоящей, живой, трепетной, тяжело вздыхающей за его спиной, положившей ласковую руку на его голову... Тоху словно током передернуло. Он понял, что все это время находился в перманентном состоянии возбуждения, пытаясь затушить его алкоголем, а его организм словно только и ждал сигнала. В один момент он развернулся на табуретке на сто восемьдесят градусов, обхватив Калерию за бедра и зажав, словно в тисках, коленками ее сухощавые ноги, задрапированные халатом.

— Хочешь, докажу что не мальчик? — с напористым вызовом протянул Тоха тяжелым низким голосом.

Калерия не шелохнулась. Лишь в отблеске уличного фонаря по-прежнему искрились медовые кошачьи глаза. В них была все та же мудрая прохлада, да еще, пожалуй, легкое сочувствие. Материнское, блять. Он не мог ей этого позволить, не мог. Не имел права. Его руки с трепетом, но нахально, поползли вверх по бедрам, собирая складками тяжелый халат, пальцы цинично впились в ягодицы под тканью. Он с вызовом смотрел на нее снизу вверх со своей табуретки, перепуганный собственной наглостью.

— Антон, пожалуйста, не надо этого делать. — Спокойно сказала Калерия, не шелохнувшись. — Вам это совершенно не нужно. Вы будете жалеть.

Этот холодный тон чуть было не отрезвил его. Но не тут-то было. Возбужденный организм приказал: «Не сдавайся! Дуй до конца! По-любому!»

— Не буду! — уверенно-нагло протянул он, притягивая ее сильнее. Включилось все, что не хотело работать с Аленой: кураж нахальства, обаяние скрытой до поры сексуальности, звериное чутье на малейшие движения души своей ночной визави...

— Антон, я никогда не путаю деловые отношения с личными! — Ему показалось, что голос ее дрогнул. Но она бесстрастно чеканила, словно читала скучную лекцию. — Вы молоды, темпераментны, у вас еще все будет. В моем возрасте живут иными цен...

Он больше не слушал ее. Кто-то внутри него всё моментально понял.

— Ага... Именно поэтому ты сейчас нервно куришь в форточку, пока твой лысый Виктор дерет во все дыры умелых европейских сучек где-нибудь в Красном квартале!

Он ощутил даже в темноте, как что-то дрогнуло и сломалось в ней. Она словно обмякла и затаила дыхание. Так замирают, чтоб не выдать себя, не сорваться... Это был удар ниже пояса, но теперь он сломал преграду. Он это понял и ощутил себя хозяином.

— Ладно, давай уже! — Он вдруг нетерпеливо вцепился зубами в тугой узел пояса халата, раздирая его, стаскивая с округлых плеч тяжелую шелковистую ткань. Она лишь вздрогнула и сжалась, все еще оставаясь внешне бесстрастной.

— Антон, это не повод... — она стояла перед ним в изящном кружевном белье, отсвечивая ухоженной матовой кожей и, казалось, не испытывала ни тени смущения, лишь легкую неловкость за его поспешную горячность.

Но Тоху было уже не остановить. Он пер напролом к заветной цели, чем дальше, тем больше возбуждаясь ее прохладным противостоянием. Руки сами поползли по поджарым ляжкам к полноватым бедрам, обтянутым темным кружевом.

— А для кого это мы так нарядились? — Он нес откровенную пошлость лишь для того, чтобы что-то сказать в то время, как пальцы его проникли под узкую кружевную оборку и ласково нащупали редкий ворс интимной прически. Лобковые мышцы хозяйки дрогнули и сжались от его прикосновений. Тохин большой палец проник туда же, сполз чуть ниже, сердце его безумно заколотилось, когда он нащупал выступ клитора и расходящиеся складки влажных половых губ.

— Вообще-то такие вещи делают для себя. — Из тумана желания он услышал ее дрогнувший голос. Это многолетняя привычка следить за собой, так же, как почистить зубы. Или вы считаете, что красивое белье можно надевать только по праздник... а... ммм... — Тохины пальцы жестко проникли в горячую пизду. Всё. Он перешагнул рубеж. Дальше только расширять границы завоеваний. Провел руками вверх по спине, щелкнул застежкой лифчика, вывалив наружу молочно-восковой спелости мягкие, тяжелые полушария с темными сосками. Грубо сдернул трусы, скользнувшие на пол, к халату. Полюбовался аккуратной стрижкой выпирающего лобка, посмотрел снизу вверх в ее умоляющие глаза, увидел то, что нужно: стыд, грусть, сверкающие искорки страсти. Услышал последнее глухое «Зачем?»

— Надо. — Спокойно, словно лабораторный исследователь, раздвинул худощавые ляжки, заставив некрасиво присесть, вновь просунул в горячую щель сразу три пальца, пощипывая большим наружные розовые складки.

Половые губы были сочные и набрякшие. Она вздрогнула и сломалась, мучительно оседая всем телом на дрожащих подгибающихся ногах, покрываясь испариной. Застонала, закрыв глаза. На лоб Тохе упала что-то мокрое и горячее. Слезинка. Лицо Калерии кривилось, душа сопротивлялась, но тело отзывалось самым бессовестным образом. Она согнулась всем телом, вцепившись руками в его плечи, ногтями в маникюре, сухонькими ручками. Большие прохладные груди с темными ореолами сосков закачались перед самым лицом. Тоха оттянул один на себя, пощипывая. Наслаждаясь беспомощностью ее желания. Это не была больше холодная леди. А просто корчащаяся от болезненной страсти немолодая сучка. И это возбуждало Тоху больше всего. Ее кривящееся, стонущее лицо было прямо перед ним. Тоха острыми зубами жестоко прикусил ее нижнюю губу, игриво потянув на себя. Она тянулась за ним, тяжело дыша враскорячку насаживаясь на его жесткие пальцы. Ему конкретно не хватало рук: хотелось лапать ее всю: мять и оттягивать тяжелые груди, больно сжимать мягкий комочек живота, жестко протрахивать пальцами внутри, развести двумя руками ягодицы, впиваясь в них ногтями до боли, оглаживать худощавые шелковистые ляжки. Наконец, сжать пальцами щеки, смазав черты до смешного и нелепого, и любоваться ее зависимостью и сучьей покорностью.

Тохин конь рвался из штанов. Одним движением вскочил с табурета и, легко подхватив задыхающуюся Калерию, подсадил ее на кухонный стол, сметая салфетки и посуду. Торопливо выпутался из джинсов вместе с трусами, сдвинул на край стола ее бедра, широко раздвигая ляжки и сжав в руке багровый член, с электрическим наслаждением провел головкой по влажнеющим распахнутым губам. Вновь лицо ее скривилось, она вся согнулась ему навстречу. Колыхнулись прохладные груди с темными, встрепанными, торчащими сосками. Тохе нереально нравилось ее возбужденное состояние. Оттянув сосок одной рукой, он с размаху шлепнул по груди ладонью. Калерия вскрикнула и дернулась. Даже в отблеске заоконных фонарей отчетливо проступил розовеющий след. Антоха вошел во вкус и звонко смазал еще несколько раз наотмашь, словно играясь. Калерия захлебнулась взвизгом, отпрянув, ее промежность взмокла и заблестела, на Антона повеяло терпким запахом самки. Он не смог больше сдерживаться и со всех сил, до упора, с наслаждением медленно, по миллиметру, ввел член в тугое нутро, ахнув и захлебнувшись ощущениями. Его жесткий член заполнил собой всё её узкое, горячее пульсирующее пространство, упругое лоно нерожавшей женщины.

Самым большим наслаждением было осознание метаморфозы, переломившей независимое поведение этой сдержанной, ухоженной дамочки. Словно великолепный огненный цветок расцвел на ломких ветках осеннего куста — хозяйка вспыхнула внезапной страстью против своей воли, с надломом и страданием. И этот надлом, это не до конца размытое противостояние его нахальному напору, привлекало, раздражало и возбуждало его одновременно.

Он понял, что почти поёт — протяжно, с надрывом, на высокой ноте: «Ааааххх! Ааааххх!» Внутри у Калерии всё бурлило и пульсировало, словно не он ее трахал, разложив на кухонном столе, а она втягивала и засасывала его в водоворот своей горячей щели. Она откинулась плашмя на спину, вцепившись ногтями в край стола, и со стонами вздрагивала всем телом, включая голую грудь и кипящую промежность.

— Мальчик мой... — рычала она, закрывая глаза, — ещё...

Тоху не надо было просить.

Бедра сами двигались навстречу ее вздрагивающей вульве, вколачивались в её промежность, ягодицы свисали со стола, и Тохе пришлось для удобства подхватить худощавые гладкие ноги за щиколотки, загибая их кверху. Яички с каждым движением впечатывались во что-то мокрое, он полностью взмок — сказалось выпитое. Калерия выла, запрокинув голову, бесстыдно вбиваясь в него хлюпающей распахнутой промежностью, наманикюренные когти судорожно царапали его жестко работающие бедра. Бесстыдная вибрация ее похоти и переливчатые стоны заполнили всё его существо, слились с ним, размягчая его тело, стирая личность, выматывая и вытаскивая из него все силы, всю энергию, всё напряжение. И вдруг это напряжение вырвалось из груди громким стоном, достигнув своего апогея, взорвав его изнутри на мелкие-мелкие пузырящиеся шарики, бегущие по венам, сладко-болезненно шебуршащиеся по всему телу, пронизывающие мелкой дрожью, выворачивающие наизнанку его наслаждение. Член начал салютовать порциями спермы, орошая благодарную вагину, словно упругий летний ливень распаренную, теплую землю. Их стоны слились воедино, передавалясь друг другу словно по проводам, и он все вздрагивал и вздрагивал, и не мог остановиться — так долго не было этого, так ярко и сладко это случилось.

«Блин, рано кончил!» — наконец промелькнуло в мозгу. Но разве ж можно столько терпеть. Да еще с такой бабой...

Он тяжело оттолкнул стонущую Калерию и устало сполз спиной по стенке на корточки. Все еще вздрагивающий опадающий член ткнулся головкой в холодный ламинат. Голова кружилась от выпитого, пережитого и сильнейшего оргазма.

Он слышал хрипловатое дыхание хозяйки, тяжело сползающей со стола и шарящей в темноте в поисках своих вещей. Какой-то злой кураж заставил его протянуть руку к низко расположенному выключателю над своей головой. Щелкнула клавиша, и сочный свет залил кухню. Калерия, щурясь, моргала глазами со смазанной тушью. Тяжелая грудь как-то непристойно повисла, соски раскраснелись, разлохмаченные половые губы были измазаны в его густой сперме. Тоха довольно оскалился, любуясь результатом своих трудов. Калерия, привыкнув к свету, холодно мазнула по нему беглым взглядом, отыскала на полу свое белье и, подхватив его в охапку вместе с халатом и туфлями, с безразличным видом спокойно ушла в свою комнату. Тоха откинул голову. Что-то валялось рядом с ним на полу. Пачка Кэптен Блэка и зажигалка, выпавшие из хозяйкиного кармана. Тоха задумчиво вытащил из пачки тонкую темную сигарету, поднес к лицу, понюхал, прикрыв глаза и, чиркнув зажигалкой, непривычно затянулся густым шоколадным дымом...


Часть 2

Хозяин


«И, вот, тогда я кой-чего пойму»

Саш Баш


Утренний свет щекотал полусомкнутые веки. В мареве пробуждения торкалось в душу, крутилось на поверхности сознания что-то смутно-томящее, пугающее своей болезненной откровенностью. Тоха потер лоб, открывая глаза, увидел высокий потолок, угол шкафа, полуоткрытую дверь. И вспомнил: он выебал Калерию. Он мучительно застонал, мечтая провалиться обратно в сон.

Из кухни тянуло ароматом хорошего кофе. Слышно было звяканье посуды. Цокал коготками по ламинату и нетерпеливо потявкивал Ричи. Тоха понял, что надо встать и что-то сделать. Нарушить мучительную неловкость этого ужасного утра. Джинсы и майка были под рукой — странно, он и не помнил, как принес их сюда. Тапок нигде не было. Он сделал вид, что ищет их, потом плюнул и обреченно пошлепал в кухню, рассматривая свои босые ступни. Калерия при полном параде расставляла на сушилке помытую посуду. Мазнула равнодушным взглядом по вошедшему Антону, пялящемуся в пол, и негромко поздоровалась. Рядом подпрыгивал Ричи, предвкушая прогулку. Антон откашлялся, не поднимая глаз.

— Доброе утро.

Он не знал, что сказать дальше. Кухня сверкала обычной хирургической чистотой, хозяйка была свежа, по-деловому опрятна и, казалось, даже в мыслях не имела испытывать неловкость. Антон даже подумал, что вчерашнее привиделось. Тем не менее, совесть чесалась.

— Калерия Борисовна... Я хотел сказать... — Блин, нет, этого нельзя произнести! Черт, ноготь на большом пальце ноги обломан, надо подстричь. — Я вчера немного...

— Антон, я надеюсь, после вчерашнего вы не считаете себя обязанным на мне жениться? — С прохладной издевкой отчеканила Калерия. — Простите, мне пора идти. Кстати, у вас не найдется немного времени погулять с Ричи? Я уже опаздываю. Затренькал мобильник: «Да-да, выхожу!» — Калерия улетучилась, оставив холодный аромат туалетной воды.

На душе было словно семечками намусорено. Называется, почувствуй себя дебилом. Утренняя чистенькая кухонька ничем не напоминала вчерашний хмельной полумрак. Тоха так-то был правильный парень, но никто никогда не объяснял ему, как относиться к таким ситуациям. Да и кто бы мог представить...


Следующие несколько дней прошли в смущенной попытке осознать и приспособиться. Калерия вела себя как обычно. Иногда лишь он ловил на себе ее странный кошачий взгляд. Он, правда, не знал, хотел ли он продолжения или провалиться сквозь землю. Так прошла неделя. В субботу он был выходной, провалялся чуть не до обеда. Идти было некуда. Делать нечего. Он лениво позавтракал на кухне и пошлепал к себе. Калерия еще с утра затеяла какую-то уборку. Дверь ее была приоткрыта. Она стояла на шаткой стремянке в коротком цветастом халатике, протирая хитроумную люстру. Антон рефлекторно выхватил взглядом почти полностью открывшиеся гладкие поджарые ляжки. Калерия оглянулась и слегка пошатнулась на стремянке. Тоха резво подскочил, вцепившись в дюралевый каркас, выравнивая положение.

— Спасибо, Антон! — Дружелюбно улыбнулась Калерия. — Подержите так немного. С этими подвесками всегда такая маета...

Антон крепко зафиксировал шаткую стремянку, поглядывая вверх. С этого ракурса и трусы Калерии посверкивали кружевной белизной, особенно, когда руки поднимала. Кажется, она закончила и шагнула на ступеньку вниз. Её гладкие ноги встретились с пальцами Антона, и она замерла на мгновение, не оборачиваясь. Сделала шаг еще ниже. Рука Антона оказалась под халатом, на шелковисто-кружевной попе. Калерия молчала, прикрыв глаза, и вцепившись в стремянку, пока Антон спокойно стягивал с нее трусы, приподнимал халат и рассматривал при дневном свете полные ягодицы и прячущийся под ними кусочек промежности. Стремянка вздрагивала. Антон ласкал пальцами просматривающиеся сзади пухлые половые губы. Мееедленно, до дрожи. Боже, как легко она разрешила это сделать. Будто только этого и ждала. Будто вся эта уборка, вся эта жизнь — только ради того, чтоб в одно мгновение остановиться и замереть ради его небрежных поползновений. В каждой гордой леди живет шлюха. Теперь он это точно знает. Пальцы стали влажными. Он тяжеловато подхватил Калерию под грудь, снимая со стремянки, разворачивая к себе. Желтые глаза прикрылись и сузились. Грудь волновалась под халатом.

— Снимай это! — По-хозяйски кивнул Антон. Почему-то в этот момент он совершенно точно знал, что делать, чувствуя себя хозяином положения. Хозяином своей хозяйки.

Калерия молча стояла, не двигаясь. Лишь глаза ее возбужденно расширились, да на лице появилось беспомощное выражение.

— Ну, мне опять самому стараться? — Прессанул Антон. — Я в твоих застежках запутаюсь.

Оой, как у него стоял, когда Калерия отчаянно глядя прямо ему в глаза, стала расстегивать пуговки халата, задыхаясь до слез! Она скинула с плеч цветастую одежку и выпрямилась, демонстрируя крупную грудь в белоснежном бюстгальтере, мягкий живот, пышные обнаженные бедра, мокнущий, в редких волосиках, темноватый персик промежности.

— В кресло иди. — Сказал Антон. У него появились идеи. Калерия, завороженно оглянувшись, медленно продефилировала в указанном направлении, тягуче раскинулась в кресле, затягивая неуверенно-отчаянным взглядом. Антон подошел, на ходу стягивая джинсы, подтянулся за спинку, резво вскочив коленками на подлокотники. Член его закачался перед лицом Калерии, задевая ее по губам.

— Ну, давай, бери! — Сказал Антон, глядя сверху вниз в широко распахнутые глаза хозяйки. — Не ломайся уже! Он понимал, что она все сделает. Должна это сделать.

Взял в руку член, нетерпеливо постукивая по ее сжатому рту. Калерия, зажмурившись, вжалась в кресло. Крупная гладкая головка надавила на подкрашенные узкие губы, и Калерия закашлялась вдруг от упругого напора упершегося в горло члена.

— Уффхх! — Антон, вцепившись в спинку кресла, медленно зафиксировал бедра, с жестоким наслаждением вжимая голову хозяйки в мягкую обивку спинки.

— Нра-авится? — Сверху вниз заглянул он в ее расширенные глаза. Ответом было страстно выгнувшееся тело, помутненный взгляд, подкрашенные губы, алым цветком сомкнувшиеся у основания члена, широкий язык, блядски пробежавший по стволу.

Ей это нравилось. Он это видел. Он почувствовал за стальной выдержкой ухоженной леди недобравшую откровенного разврата самку. С ней можно было делать всё, что угодно. Что не позволяла ему Оленька и другие «приличные» девчонки. Они примет. Она позволит. Он не спеша, но настырно начал потрахивать послушный рот, любуясь вздрагивающими в пенно-кружевном бюстгальтере молочно-белыми грудями и слюнкой, вытекающей изо рта. Ее коготочки судорожно скребли его мускулистые ноги и бедра. Из горла вырывались заглушенные стоны. Она вся извивалась под его нарочитым напором. И текла... Он видел это. Ее, как и его, заводил этот безрассудный секс. Молодец! Какая ж она молодец, эта тетка! Как же он сразу не понял, дурак!

— Давай раком! — Он упруго соскочил с кресла. Калерия затрудненно откашливаясь. Лицо ее было испуганно-счастливым.

Подтолкнул на пол, устанавливая поудобнее, прогибая поясницу, приподнимая за бедра, раздвигая ноги, любуясь развратно распахнутыми половыми губами. Стащил лифчик. Белые груди с темными сосками закачались на весу. Обернулась, отчаянно зажмурившись, следя, как, сосредоточенно Тоха набухшей влажной головкой врезается во вздрагивающую промежность. Член заполнил горячее нутро, заработал, развращая и растрахивая, выколачивая сладко-мучительные стоны и крупную дрожь зрелого тела. Между ними захлюпало сладкое месиво, затягивая в мутную лужицу откровенной похоти. Калерия тычется головой в пол, выпячивая навстречу его упругим бедрам алчущие внутренности. Низко мыча, грызет ухоженные пальцы, видать, чтоб не разораться на весь профессорский дом, можно представить, какой будет резонанс! Утонченная интеллигентная вдова, яростно бьющаяся под нахальным мальчишкой из глубинки.

— Ну, и как? — Задыхаясь, оттягивая за взлохмаченные рыжие волосы, заглядывая в безумные глаза, в растянутое страстью лицо. Резко шлепая ладонью по волнующимся бедрам. — А говоришь: мальчик.

Интересно, он всегда знал, что умеет пользоваться своим вполне пристойных размеров членом так, чтоб выбивать из партнерши вопли удовольствия? Или только сейчас понял, осознал свою миссию — доминировать и ублажать, а раньше все было несерьезно? Ну, мычи-мычи громче, отчаяннее бейся в меня своей маткой, я уже на подходе, вот и дыхание сбивается, и эти мурашки...

— А... А!... А!!! — Калерия полностью потеряла контроль над собой, вопя и мотая головой по полу, вздрагивая всем телом, засасывая Тоху в водоворот без выхода наружу.

«Можно кончить. В нее кончить! Как в прошлый раз. Ничего же не будет... Как хорошо! Ааааахххх... « — Сперма забрызгала сжимающееся влагалище, горячими струйками потекла наружу, омывая яички. Мозг затуманился сладкой судорогой, победной пульсацией получившего свое организма. «Блять! Хорошо! Хо-ро-шо! Хорр-рро-шшо!!» — Антон обессиленно отвалился на пол, мазнув Калерию ладонью по заднице. Она сжалась в комок на полу и вздрагивала, переживая отходящий оргазм. Ухоженное лицо было мокрым от слез и испарины и расслабленно-умиротворенным.

«Задница, всё-таки, классная!» — Сыто подумал Антон, не отказав себе в удовольствии потрепать вальяжные белые ягодицы. Надо было встать и уйти. Снова попытаться осмыслить, что же это все-таки было? Зачем он это делает и куда это приведет? Но телу было так хорошо, сладко, тепло и уютно... И эта лежащая на полу женщина с обкончанным им влагалищем, пожалуй, даже вызывала пугающе-нежные чувства. Он привык относиться со сдержанным уважением к дамам ее лет. И теперь его плющил внутренний диссонанс. Будь на ее месте любая, самая страшненькая его ровесница, все было бы просто и понятно. Повеселились и разошлись. Захотели — еще повеселились. Лишь бы не залететь. А тут — словно какая-то ответственность. Словно думать надо, что делаешь. Он не мог придумать ярлыка для Калерии, поместить ее в одну из своих коробочек для классификации людей и событий. Вот, такая данность. Но засасывает, черт, засасывает!

Калерия неторопливо поднялась с пола, облачилась в халатик, подошла к зеркалу, подтирая мизинцем поплывший макияж. Достала из кармана сигаретку, закурила и обернулась. Волосы ее растрепались, краска стерлась, и вся она стала как-то светлее и моложе. Глаза лучились ироничным теплом.

— Антон, спасибо за помощь! Вы можете быть свободны. Думаю, люстру протирать теперь долго не придется. — В ее голосе звенели ехидные колокольчики.

Опять эти ее подколы.

— Ну, я зайду попозже. Может, еще какая помощь нужна... — Упрямо пробасил Антон, утряхиваясь в джинсах и втягивая живот, чтобы не защемить кожу замком.

— А вы не устанете... мне помогать? — Калерия откровенно смеялась. Опять подначивает, зараза, за мальчика держит. Хоть оправдываться начинай.

— Не устану! — Буркнул. Повернулся и вышел. Надо было всё осмыслить.

Осталось понять, зачем он здесь вообще. Поехал заработать на свадьбу, мир посмотреть, себя показать, что-то доказать кому-то и покорить Оленьку. А остался один у разбитого корыта в чужом городе. И что дальше? Возвращаться домой ни с чем под сочувственные взгляды знакомых? Попытаться барахтаться и зацепиться в Москве? Или просто плыть по течению: день прошел — и слава Богу? Со всем этим надо было что-то делать, а неожиданный секс с Калерией снимал все вопросы и наполнял жизнь эмоциями. Он понимал, что сейчас вот так вот запросто не откажется от этого нового приключения. «Ладно, поживем — увидим» — говорил он себе. А в глубине души хотел продолжения. И это пугало и отвращало его от себя.

Он пошел в спортбар и тупо нажрался, пялясь в какой-то нафиг не нужный ему матч. Домой вернулся поздно, окинул вышедшую в прихожую Калерию тяжелым нетрезвым взглядом и закрылся в своей комнате. Он снова тихо ненавидел Калерию. Она была невольной причиной и свидетельницей его падения и ухода от себя. И эта ненависть странным образом сплелась в нем с желанием. Подчинять и наслаждаться ее подчинением. Словно это снимало какие-то комплексы, вину и ответственность и наполняло его звериной силой и чувством собственной значимости.

Он еще трахнет ее. Трахнет.


Юрик стал приходить ночевать каждый день, и это снимало напряжение в квартире. Он много хохмил, немножко врал, болтал по телефону с Ленкой, интимно понизив голос, делился скачанной на телефон порнушкой и приколами — в общем, разряжал атмосферу. Тоха забылся еще на несколько дней, стараясь не замечать Калерию и вообще задерживаться на работе — не забыть бы, что он сюда за деньгами приехал.

На пятую ночь он вышел на кухню попить воды и столкнулся с хозяйкой, выходящей из ванной в очередном — розовом махровом — халате. Усталое лицо сияло чистотой смытого макияжа, в руках — какие-то флакончики. Они тесно столкнулись в дверях, и Антон ощутил биение ее сердца под халатом. А, может, своего. Словно проверяя на податливость, плотно прижался к ней всем телом. Калерия смотрела на него снизу вверх напряженно, будто смущаясь их внезапной близостью. Антон буравил ее насмешливым взглядом, а из глубин души внось подымала голову похоть вкупе с неуверенностью. И надо было выдержать этот верный, отстраненно-насмешливый тон, чтоб самому не оказаться в дураках и при случае повернуть все так, что «сама захотела». Антон потихоньку, но настырно втиснул Калерию в ванную комнату и, глядя ей в глаза, запер защелку. Электричество тёмной страсти засверкало в спертом, влажном воздухе.

— Ну, что у нас сегодня по плану? — Насмешливо протянул Антон, пытаясь скрыть внутреннюю дрожь. — Опять прикинемся целкой или сразу перейдем к вечерним процедурам? — Он офигевал от собственной наглости. Но иного пути не было. Только жесткий напор, только хардкор. Он притянул Калерию к себе за талию, эрекция в штанах впилась в твердый лобок под халатом. Называется, почувствуй нашу любовь. Калерия тяжело задышала, ощутимо обмякая в его жестих руках. И вдруг резво прильнула к нему всем телом, притянув за бедра, прикусив острыми зубами мочку уха. Голова закружилась, сердце застучало как сумасшедшее, по телу пробежали щекотливые мурашки.

— Антон, вы точно не пожалеете? — Услышал он низкий шепот, проникающий прямо в мозг.

Блин! Она еще и играет с ним! Что за вопросы! Его цепкие руки раздвинули запАх махрового халата, ощупывая вожделенные полные груди, мучительно лаская затвердевающие соски. Калерия выдохнула, застонала, сощурившись. Одна рука Антона скользнула вниз, отодвигая махровую полу.

— А ну, повернись! — сказал он, по-хозяйски разворачивая Калерию за плечи и нагибая к раковине, приподнял полы розового халата, под которым — чёрт возьми! — не было трусов. Она послушно подчинилась, наполненная тревожной дрожью ожидания. Нажав на поясницу, заставил ее низко прогнуться. Загнул розовый подол, оглаживая молочно-белую спину и пышную корму, наслаждаясь робкой ответной дрожью. Она оцепенело лежала обнаженной грудью в мокрой раковине, расставив дрожащие ноги, между которыми маячил знакомый уже Антону пухлый холмик. Пальцами раскрыл щель между половыми губами, медленно впихивая их поглубже. Вагина сжалась, втягивая их в себя, выделяя смазку готовности к животной случке. Всё так странно и нереально. Их молчаливая взаимность была глубоко наполнена горечью отторжения, чуть подернутой, словно лужа радужной бензиновой пленкой, тонким слоем принятия друг друга.

Спортивные штаны соскользнули на пол, красноватый член закачался на весу, сжавшееся в предчувствии тело Калерии отозвалось мощной судорогой, когда возбужденная головка, словно в масло, впихнулась в горячую, мокрую щель. Протяжно застонала куда-то в слив раковины, вцепляясь в ее края, усиливая его возбуждение. Сосредоточившись, накачивая ее, стонущую и трясущуюся, словно насосом, старался не думать ни о чем, купаясь в ощущениях. А ощущения были такие, что он теперь отвечает за ситуацию, он ее хозяин, а она лишь послушная сучка. В этом был нереальный кайф и одновременно что-то пугающее. Словно он взял больше, чем мог унести. Но надо же когда-то... Не всё же мальчиком... Он ритмично натягивал ее за бедра, стараясь не думать о том, что нет пути назад. Они оба влипли. Впрочем, эта отчаянная, возбужденная податливость означает для него только одно: много доступного секса с роскошной зрелой бабой. За который не надо никому ничего доказывать. Ничем платить. Надо просто взять. Калерия вздрагивала и ритмично стонала, и он наливался силой: довести самку до исступления, чертовски приятное хозяйское чувство, кстати, и возбуждающее без меры. Что-то извращенно-грязное в этой спонтанной случке, но от того еще более сладостное... А вообще ни о чем не думать, драть и драть, вцепившись в податливые бедра. Ускорился, возбуждение подхлёстывало, заставляя извращаться, быть жестким.

— Сюда иди! — выдохнул он на грани.

Быстро развернул ее к себе, с нажимом опустил на колени. Глядя в помутневшие глаза, строго-сосредоточенно пошлепал по губам и щекам измазанным ее выделениями хуем. Она с трудом перевела дух, обхватила губами раздувшийся от ебли серовато-багровый орган, впуская в рот. Антон недолго продержался, сосредоточенно долбя всхрипывающее горло, придерживая Калерию за затылок. Хозяйкины маленькие глазки вытаращились до упора, когда вдавленный в горячую глубину глотки хуй запульсировал долгожданными сгустками, вытряхивая из зажмурившегося Тохи бесконтрольную морзянку стонов. Её лицо было блядски-счастливым несмотря на попытки отвертеться и отплеваться — было видно, что она не приучена глотать. Струйки семени маленькой Ниагарой потекли по шее.

— Глотай! — Потребовал Антон, зажимая ей рот. Почему-то это было чертовски важно. Так и не позволил выплюнуть, вталкивая обратно, пока не сглотнула, судорожно кривясь. Теперь все было в полном порядке. Но это еще не все. Завтра выходной. У него серьезные планы на эту ночь. Смехуечки закончились.

— Ну, и как? — Он протянул ей руку, поднимая с колен.

Калерия, дрожащей рукой утирающая рот, выглядела как сытая, довольная кошка, наевшаяся сметаны. Она дышала сексом, пила его взахлеб, купалась в нем, как в море. Антон позавидовал какой-то горькой завистью — он-то не был уверен, что этот секс должен его полностью устроить. Но, все равно, чертовски тянуло неизведанное.

— Иди в мою комнату! — Властно приказал ей. — Я с тобой еще не закончил.

Калерия сверкнула глазами и вдруг вся сжалась, натягивая халат.

— Антон, вы с ума сошли, там же Юра. Мы и так с вами бог знает, чем занимаемся, не хватало еще...

— Иди-иди! — Усмехнулся Тоха. — Юра спит.

Его почему-то сильно заводил страх Калерии спалиться. И это ее трогательное «вы» в любой, самой дурацкой, ситуации.

Та с серьезным лицом испуганно мотала головой, судорожно запахиваясь:

— Антон, нет! Это слишком.

— Юра спит! — Проговорил Антон, подводя ее за локоть к двери в их комнату. — А я собираюсь тебя ебать до утра в своей кроватке. Поняла, сладкая? — Он прошептал это на ухо, совсем тихо и легонько шлепнул по заднице.

Что-то вдруг надломилось в ней как в тот, первый, раз. Она закусила губу и, словно завороженная, чуть дрожа, с широко раскрытыми глазами шагнула в комнату. В полоске света Антон видел, как соскользнул с плеч халат, обнажив ухоженное, рыхлеющее тело, а Калерия, вопросительно обернувшись, нырнула под заношенное одеяло, в сбитую постель, впитавшую запах его мужского одиночества. У дальней стены заворочался, бормоча во сне, потревоженный Юрик. Калерия чутко замерла, натянув одеяло по самые глаза.

Антон быстро сполоснулся в ванной и, дрожа от нетерпения, нырнул в нагретый женским телом уют смятой постели. Всем телом прильнул к нежной плоти, обнял со спины, вжимаясь пахом в ложбинку между ягодиц, вдохнул запах женской близости: подтаявших за день духов, подкрашенных волос, чистоты и покоя, плюс еще чего-то будоражащего, обволакивающего. Настырно балуясь, чувствительно сжал грудь, одновременно, словно бы невинно, дуя в шею. Калерия засмеялась тихим, счастливым девчоночьим смехом, в котором проскальзывали нотки непроизвольного возбуждения, тем сильнее, чем откровеннее мацал Антон молочно-белые шары с упругими сосками. Он снова начал заводиться: легкие дуновения в шею перешли в покусывания мочки уха и напористые засосы тревожно бьющейся венки. Член распрямился и влажно уперся в чуть шерстистую промежность. Ебаться, ебаться — ошалело заколотилось сердце. Рот наполнился сладкой слюной предвкушения. Калерия уже была готова, плавясь под его прикосновениями, словно горячее масло на сковородке. Видно было, как балдеет она от его откровенного нахальства, теряя способность соображать и «держать лицо», намокая промежностью, сдержанно постанывая и похотливо вибрируя всем телом. Перевернул ее на живот, тяжело навалившись, будто на мягкий матрас, на белую спину и пышную попу, раздвигая коленками гладкие ляжки, горячо дыша в шею и притыкаясь к заветной щели распаленной головкой. Плотно зафиксировав всем телом, вжав в постель, стал пощипывать соски и, чуть задевая, водить членом по мокрой промежности, раздразнивая, заставляя стонать и наливаться страстью. Радостно чувствовал ее зашкаливающее, не находящее выхода возбуждение. Она билась под ним, как птица, извивалась ужом, вздрагивая ягодицами, пытаясь впустить в себя неуловимый, но такой близкий и будоражащий член.

— Антон, что вы делаете! — Простонала она, запрокинув голову.

Это «вы» окончательно снесло крышу. Сжимая соски, впился жестким поцелуем в запрокинутые стонущие губы, член вдруг промахнулся, уперевшись между упругими ягодицами, и Тоху пронзило дрожью запретного желания.

— Сладкая, какая ты сладкая! — Забормотал он, ёрзая мокрой головкой по мягкой плоти, тыкаясь в неизвестность. Почему не овладеть ею нагло и извращенно, раз она дает, все равно даёт... Оленька не давала в попку. Он даже и помыслить не мог. Однажды, давно, после армии, попробовал с одной девахой, но ничего толком не вышло. Но здесь никакая не девчонка, а жаркая зрелая баба, непаханное поле для самых смелых экспериментов...

— Не скучаешь больше по лысому? — Его горячий шепот обжег ее шею.

Она на мгновение оцепенела. Потом — он это почувствовал — обмякла всем телом и замерла в ожидании.

— А в попу ему давала? Ну, скажи: давала? — Антон знал, что слова эти попадают точняком к ней в мозг и там будоражат ретивое.

Он опять чувствовал, что гонит ужасные пошлости, но шестым чувством понимал, что именно эти пошлости и должны сработать.

— Ан-тоон! — Страдальчески простонала Калерия, пытаясь увернуться от болезненно раздирающего ягодицы члена.

— Может, туда хочешь? — Пыхтел Антон, пытаясь добиться своего. — Хочешь, ведь? Хочешь? — Жарко шептал он, покусывая мочку ее уха.

В нем проснулся первобытный хищник, безжалостное животное. Хотелось ощущения упругой, тягучей плоти, страдальческой податливости, полного ее подчинения. Нажал пальцем на анус. Вскрикнула и дернулась. Но палец уже безжалостно и жестко раздражал вход. Калерия тихо захныкала, но он понимал: от перевозбуждения она готова лезть на стенку, и надо брать своё по горячему. На место пальца приткнулся твердый горячий член, болезненно раздвигая теплые мягкие половинки.

— Ай, Антон, нет, не так, больно! — Простонала в подушку Калерия.

Уфф. Кажется, придется попрыгать. Упруго подтянувшись, он включил ночник и нашарил на прикроватной тумбочке полувыжатый тюбик дешевого крема. Всунул поглубже между покорно замерших половинок и с силой выдавил густую массу, целясь в раствор ануса. Калерию передернуло, ягодицы ее сжались, но она продолжала, тяжело дыша, выжидательно-безмолвно терпеть, уткнувшись в подушку.

— А вот так?

Антон размазал жирный блеск головкой по красноватому узелку и стал вдавливаться, нажимая всем телом, постепенно проникая внутрь.

— Ммммдддаааа... — Как сладко слышать этот адресованный подушке глухой вой! Еще одно нажатие — и головка неожиданно провалилась в податливое узкое нутро...

Он ненадолго замер, привыкая. Потом начал тихонько двигаться, растрахивая, впитывая новые ощущения. От мысли, что он ебет Калерию в жопу, реально снесло крышу. Он лежал на ней, вцепившись в ее плечи и двигал тазом. Было довольно неудобно, но он словно боялся потерять какое-то ощущение или позу. И еще очень хотелось при свете ночника заглянуть в глаза, увидеть блядский блеск, покорность и туман наслаждения. Замерев и отдышавшись, прошептал на ухо: «Вставай на колени». Подскочил, поднимая и разворачивая.

Она встала на четвереньки, опустив голову, словно в чем-то виноватая. Натруженный анус раскраснелся, грудь беззащитно повисла, стала видна легкая дряблость кожи. Раздвинутые ноги коленками внутрь приглашали перепахать смачные дырки. Пахнуло ощущением сладкого, темного разврата. Черная магия под названием анальный секс, затуманила мозг, обессиливая и выматывая острым, неправедным наслаждением. Пристроившись сзади, он уже не спеша ввел член в сплетение крепких мышц, смакуя каждый тугой миллиметр. Калерия бесконтрольно застонала, мотая головой. Он уловил помутневший от мучительного наслаждения взгляд, открытый влажный рот, царапающие простыни холёные пальцы, дрожащую куделю рыжих волос. Член немного расходился, Антон с оттяжечкой поёбывал мычащую даму, плюща яйцами хюпающую влагу. Калерия, просунув руку между ног, отчаянно теребила свои сочащиеся истомой складки, то мучительно скручиваясь от его нарастающего напора, то ответно насаживаясь до упора на скользкий член. Оба взмокли и стонали, черный смерч затягивал их в вихрь ритмических конвульсий, еще немного — и ядерный взрыв...

— Эх, интересно девки пляшут! — Перед ними стоял взлохмаченный заспанный Юрик. — Я, бля, думал, мне чё снится!

Оба на секунду оцепенели. Калерия покраснела всем телом, беззащитно оглядываясь на Антона. Какой-то веселый бес, хихикая внутри, заставил его лишь напористо поддать жару, словно так и должно быть, словно в порядке вещей для него было драть Калерию в зад в присутствии дружка. Смущение и ужас на ее лице снесло гримасой страдальческого наслаждения. Вот так, пусть теперь помнит свое место, лледи!

— Она чё, даёт тебе, Тоха? Эх, ниуя! Кааалерия Борисовна! Даёт и подмахивает! — баранье недоумение на лице Юрика сменилось смущенно-блудливой ухмылочкой.

— Ауффхх... Видишь — даёт! — Делано, выдохнул Тоха, приостанавливаясь в Калерии и наслаждаясь ее стыдом и испугом. — Хорошо даёт, старается! — Он похлопал ладонью ее потное бедро. — Калерия Борисовна у нас сегодня дообрая!

Калерия цепенела под ним, глаза ее наливались слезами, но принимающие его член гладкие мышцы напряглись, словно всасывая его в себя и не желая отпускать, а по ляжкам текло...

— Каалерия Борисовнаа... — Изумленно-насмешливо протянул Юрка, присаживаясь на корточки и пытливо заглядывая снизу вверх в раскрасневшееся лицо с помутневшими глазами. — Каалерия Борисовна! Вам нравится жесткий секс? — Юрка нагло и неуверенно дотронулся пальцами до ее покрасневшей щеки, смутно ощущая, как первое полусонное недоумение плавно превращается в поступательно нарастающее возбуждение. Вот это ссучка, подарочный вариант...

— Ей оочень нравится жесткий секс! — Антон жёстко куражился, оттягивая голову Калерии назад за волосы. — Она любит ебаться с парнями. Хочешь такую? — Он заглянул в искажённое лицо Калерии. Та лишь, теряя чувство стыда, громко стонала и подавалась назад бедрами.

— Нее, я что-то стесняюсь неприличных женщин... — Юрик со ехидной улыбочкой распрямился, никуда, впрочем, не деваясь. Лишь легкая насмешка на лице постепенно перекрывалась тенью тяжелой похоти да висящие на тощих мальчишеских бедрах семейники слегка затопорщились перед самым лицом вздрагивающей от Тохиного напора Калерии.

В какой-то момент Тоха жестким толчком подтолкнул ее вперед, запрокинутое, искаженное лицо смачно впечаталось в Юркин лобок, искривленные губы похотливо обхватили выпирающую под тканью выпуклость. Юрка зажмурился и непроизвольно вцепился в ее волосы. Давалка, давалка, развратная шлюха — забилось в мозгу. Она сама хочет, она всё сделает... Отлетела на задний план вертлявая Ленка, смущение и правила. Сегодня у него приключение, не каждый день такое случается, и надо брать, пока дают... Калерия Борисовна, горячо подмахивая Антону, тонкими пальцами, сдвинула раствор Юркиных семейников, добравшись влажным языком до поджатых яичек, страстно провела по ним языком, засасывая, и все Юркины мысли унеслись куда-то. Осталось только взволнованное, порочное лицо зрелой бабы, выпутывающей его член из-под резинки и туго обхватывающей ртом взмокшую головку, заглядывающей ему в глаза похотливым блестящим взглядом...

— Ввваааввв... — Юрка зажмурился. Ноги подкашивались. Яйца гудели, в них шебуршилось желание секса, и в какой-то момент он понял, что трахает, придерживая за голову, Калерию прямо в плотное кольцо алых губ, обхвативших его затвердевшую палку. Сквозь прищуренные веки Юрка завороженно смотрел, как потерявшая человеческий облик Калерия с помутневшим взглядом наезжает губами на его член, а Антон дерет ее сзади, шлепая яйцами по мокрой плюшке.

Демон яростной случки, ворвавшись в комнату, распростер над ними свинцовые крылья, наполнил пространство запахом ебли, матом и стонами, низко спланировав, проникновенно заглянул в затуманенные наслаждением антрацитовые глаза Юрика, положив когтистую лапу на пах, подвигал бедрами рядом с Антоном, словно пытаясь вместе с ним добраться до вершины наслаждения, прошептал в уши Калерии: «Все правильно: ты просто сучка, обычная грязная блядь, каких много, дай им всем... « С радостной ухмылкой лицезрел ее возбужденно расширившиеся глаза и конвульсивно скривившийся рот. За считанные минуты до рассвета по-особенному сгустил в комнате сумрак, напоив его чем-то особенным, неминуемо приближающим разрядку взрыва, населив проблесками зовущих в сладость бесовской корчи образов...

У Калерии первой унесло крышу. Тело ее потяжелело и напряглось, выгнулось и затрепетало. Антон ощутил особую дрожь конвульсивно сжимающейся задницы, это был знак, сигнал, контрольный выстрел в мозг, член запульсировал, вымучивая, сука, сильный оргазм, согнувший Антона пополам, на мговенье лишив его воздуха, словно резкий удар под дых, выбрасывая сперму толчками, словно маленькие вагончики, выскакивающие из туннеля: чух-чух-чух-чух-чух-чух-аааааааа... Калерия выпустила изо рта Юркин член, дергаясь, аххая, рыча и всхлипывая, и тому ничего не оставалось, как, схватив его рукой, яростно додрачивать, стреляя спермой в открытый рот, на зажмуренные веки, встрепанные волосы, дергающуюся белую грудь.

Демон страсти беззвучно яростно захохотал, раздулся, словно джинн из сказки и свернулся куда-то в угловую сумрачную тень. За окном отчетливо брезжил рассвет.


Или это был какой-то другой рассвет?

Все смешалось в голове Антона в последующие дни. С этого дня все без исключения их ночи были полны пряным развратом. Была ли это ночь, когда они ебали ее, по очереди заливая спермой похотливое нутро? Елозя по выплескивающемуся семени друг друга, барахтаясь в ее бесконечных истеричных оргазмах.

Или та ночь, когда, связав ей руки, трахали только в рот до хрипоты по очереди и вместе? Обкончав не по разу всё лицо, залив спермой нос, залепив ресницы, склеив волосы, забрызгав шею и грудь. Как мучительно она тогда стонала и извивалась от похоти! Но они были сладко-неумолимы, не позволяя ей кончить, а лишь жестоко используя ее возбуждение для остроты собственных ощущений.

Или та ночь, когда Антон, забросив себе на плечи ее худощавые ноги в красных сетчатых чулках (и откуда она только выкопала такое блядство?!) жестко растрахивал ее податливую задницу, а Юрик, усевшись верхом на лицо, сосредоточенно елозил чувствительной головкой в ее глотке, играясь с вибрациями бульканья и хрипов?

Может, это была та ночь, когда, заткнув рот Калерии её новым лифчиком, Антон, наконец-то решился ее выпороть своим ремнем? Это было нереально, до слёз, возбуждающе! Широкие алые полосы, рассекающие пышную грудь и мягкий живот, бьющееся, извивающееся тело, которое Юрик, жестко фиксировавший ее запястья, тут же спешил покрыть яростными укусами, сжимающаяся мокрая вагина. Антон трахал ее пальцами и снова брался за ремень, чтобы отстегать поджарые ляжки и сочную попу. И когда она была на грани от зверского, болезненного возбуждения — Тоха, намотав волосы на кулак, отдолбил ее в глотку, в то время, как окончательно разошедшийся Юрик лизал мокрую пизду, играя с пульсирующм клитором. Доведя языком до оргазма, залез на нее, кончающую, и довел еще раз до исступления, с резкими выдохами летая над ней, словно птица.

Время остановилось. Ночи разврата слились воедино. Дни мелькали серой чередой, в которой Антон с Юркой, шатаясь от недосыпа, ходили на работу, что-то говорили, делали, косячили, извинялись, исправлялись, замирали посреди рабочего дня, переглядываясь, думая о своем, и снова продолжали что-то делать, как автоматы.

Вечером, открывая дверь ключом, заставали хозяйку сидящей на кухне с сигаретой, в каком-нибудь очередном халате, задумчиво глядящую в окно. Странно, но угар ночных безумств почти не оставлял отпечатка на ее ухоженной внешности. Матовая кожа благоухала содержимым каких-то хитрых флакончиков, прическа идеально уложена, маленькие, зоркие глазки — в густом обрамлении теней и туши... Туши, которая так сладко размажется при очередной жесткой ебле в хрипящее горло. Антон и Юрик сухо здоровались, словно толком и не замечая ее. Не торопясь варили свои пельмени, накрывая на стол. Хозяйка вставала и с прямой спиной небрежной походкой уходила в свою комнату, оставляя благоухание сигаретного шлейфа. Сытые и разморенные, принимали душ и валилсь на койки, задумчиво щелкая пультом.

— Давай порнушку! — В конце концов не выдерживал Юрик. И под звуки отчаянного порно, переглянувшись с Юркой, Антон громко стучался в хозяйскую стенку...


Через неделю что-то вдруг почувствовавшая Ленка утащила Юрика на все выходные к себе на дачу. Тоха лишь однажды дозвонился ему, сумев понять из сбивчивого разговора, что у них «всё охуенно, как никогда, и больше пока не звони, мы тут заняты». И всю следующую неделю его не было. Антон остался один на один с Калерией, и в первый момент им было даже неуютно, но потом он почувствовал, что в этом режиме она дает то, чего не могло быть в их веселенькой групповушке — прилив адресованной ему и только ему покорной нежности опытной взрослой женщины. Как старательно она сосала у него, стоя на коленях перед диваном, куда он устало плюхался, придя с работы! Медленно, глядя в глаза, стягивала джинсы, по-кошачьи вылизывая внутреннюю сторону бедер. Брала в рот яички, добиралась языком до ануса. Тут у него сносило крышу, и он просто задвигал ей в глотку и, откинувшись на спинку, наслаждался ее трудолюбивым прилежанием, придерживая ее за затылок. Как страстно выгибалась она в постели, то с абсолютной покорностью и яростными стонами мотаясь по сбитым простыням, то самовольной наездницей взбираясь на его торчащий член, прыгая, тряся грудями, выбивая из него бесконтрольные стоны удовольствия! Как послушно вставала раком по первому приказу в ожидании хозяйской ласки! И ждала, ждала, пока он наиграется с ее телом, возбуждая и оставляя ее. Сначала он тупо не знал, что с этим делать, но через пару дней расслабился и понял, что ничего не должен, это просто дар, как проблески зимнего солнца в напоминание о счастье. Кажется, она тоже куда-то ходила, кому-то звонила и чем-то занималась. Квартира по-прежнему сверкала чистотой, а Калерия — сдержанной ухоженностью. Лишь в глазах ее словно застыли переплетения безумных криков ночных оргазмов, да Ричи чаще всего сиротливо дремал в углу, словно пережидая приступ их взаимного сумасшествия.

Ночи были словно вырезаны из порнофильмов и вмонтированы в бесцветное течение повседневности. Окончательно перестав чего-либо стесняться, он ловил и загибал ее на кухне, бесстыдно отвлекая от приготовления ужина, подкарауливал у туалета, вызывая понятливое смущение, забирался за ней в тяжелую чугунную ванну, выплескивая воду с бесцеремонным напором. Сносило крышу от осознания своей яркой власти над немолодой, хорошо воспитанной, элегантной женщиной. До чего непринужденно он сумел раскрыть в ней и подчинить себе шлюху! Правда, что-смутное корябало, беспокоило его душу, глубоко на дне этих простых, как манная каша, мыслей плескалось странное, неосознанное, недодуманное, словно мутный кофейный осадок на дне изящной фарфоровой чашки.


В тот день они работали на большом заказе — уж который день стеклили верхний этаж большого бизнес-центра. Юрик свинтил пораньше — как обычно, к Ленке. Тоха закончил без него, немного прибрался, переоделся в припорошенном побелкой дальнем туалете, кинув пакет с рабочей одеждой в угол за унитазом — все равно, на этот этаж почти никто сейчас не заходит. Длинный коридор, усыпанный строительным мусором, пустует весь день. Хорошо, сам себе хозяин. Он кое-как помыл руки, немного плеснул на лицо, оставшись недовольным. Все равно, потный и пыльный, надо дожить до дома.

Скоростной лифт приветливо звякнул в широком холле нижнего этажа, охранник кивнул на прощанье, стеклянные двери раздвинулись, на миг отразив его взлохмаченную фигуру, он шагнул навстречу горячему уличному воздуху — и увидел перед собой Алёну. Она хлопала широко распахнутыми коровьими глазами, напряженно уставившись на него. На лице читались потуги узнавания. Она покраснела и опустила глаза, но тут же справилась с собой и расплылась в натянутой улыбке.

— Тооха! Хаай!

Промелькнул перед глазами тот злополучный вечер, отлетевшая от фонаря пенящаяся полторашка, горячие губы в полумраке такси, ехидный прищур Снежной Королевы. Обожгло смущением и злостью. Они стояли, словно не зная, что делать дальше. Каждому было по-своему неуютно. Антон первым справился с оцепенением.

— Ну, и как дела в тусовке? — Взгляд немедленно просканировал фигуру девахи. Алёна как-то поблекла по сравнению с тем вечером и выглядела дешево и безвкусно. Открытая голубая майка выставляла напоказ охуенные сиськи, зато, обтекала излишки жирка на талии, короткая темная юбка, демонстрировала полноватые ноги, обутые в жуткие бирюзовые балетки. Темные волосы небрежно забраны в хвост на макушке. И лишь стильная маленькая сумочка, знакомая Антону по тому памятному вечеру, словно говорила об остатках прежней роскоши.

— Да никак! — Смущенно передернула плечами Алена. — Дура я, надо было тогда у тебя остаться. Никуда они не ехали, прикинь, суки, ни в какой элитный клуб, просто пошутить решили, проверить: убегу ли я к ним от тебя. Побежала, ага... А они целый вечер меня игнорили и издевались, а потом вообще сказали, что нашли себе новую девку — стриптизершу из клуба, а меня в отставку отправили... Сказали, что я... жирная дура... и чтоб шла, куда подальше...

Алёна выглядела обескураженной и виноватой, как собака, потерявшая хозяина. Видно, вся ее жизнь, подчиненная чужой воле, внезапно утратила смысл... Что-то вроде зачатков жалости шевельнулось на дне души Антона, тут же утонув в легком приступе некрасивого злорадства: так тебе и надо, вертлявая сучка! Надо было ехать трахаться, а теперь кому ты...

— Ну, и как же ты теперь? — Светски-участливо спросил он. А в груди заиграли веселые чертики: эхх, сейчас разберемся!

— А никак... — Отвела отчужденный взгляд Алёна. — Живу пока у одной знакомой. Домой возвращаться неохота — весь двор знает, кем я была. Не отвяжутся теперь. Болтаюсь помаленьку. Ну, точнее, так, занимаюсь кое-чем... Сюда, вот, к одному человеку шла по делам. — Она смотрела куда-то в сторону. — Трудно с самой о себе заботиться? — Серьезно спросил Антон.

— Я еще не поняла, — глухо сказал Алена. — Но я точно знаю, что не могу без хозяина. Холодно. И пусто. — Она вновь подняла на Антона ищущий, какой-то испуганный и виноватый взгляд.

Он аж задохнулся. Так вот, что ей надобно. Да не проблема. Сегодня он чувствовал себя уверенным, как никогда, ни тени прошлого смущения не осталось в нем. Словно кто-то говорил ему, как поступать. Кажется, он запутался в зрелом, тяжелом разврате с Калерией. Но и словно получил моральное право доминировать, подчинять и развращать. С Аленой все восхитительно просто. Как это сладко — знать что она твоя, только твоя, эта глупая шлюха с богатым опытом разврата, всегда готовая к подчинению, и никуда не денется. Интересно: это уход Оленьки так сильно изменил его отношение к женщинам? А раньше он был другим? Он не помнил, честно, не помнил, как это — по-другому. Быть хозяином — проще простого. Нужно только сделать этот шаг, только один шаг.

Он сделал этот шаг. Аленины сиськи уперлись ему в живот. Она сдержанно задышала, опустив глаза. Медленно ущипнул за щеку, оттягивая большим пальцем нижнюю губу, проверяя на готовность к подчинению.

— Сегодня я твой хозяин. — Тихо сказал Антон. Они стояли вплотную на ступеньках бизнес-центра, сзади съезжались-разъезжались стеклянные двери и народ, оглядываясь, обтекал их стороной.

Алёна слегка покраснела и, глянув дерзко и откровенно, чуть прикусила его палец. Вот, надо же: пробы негде ставить, а краснеет. От удовольствия, надо понимать. От этой мысли засвербело все, что должно было засвербеть. Черепушка лихорадочно работала. Тащить домой — не вариант. Прошлого раза в такси ему хватило, к тому ж — теперь совсем иной расклад. Дома может оказаться Калерия, и не совсем понятно, как разруливаться с двумя бабами. Надо действовать быстро. Дотрахать эту глупую лялю — дело принципа. Перед глазами мелькнул пустынный коридор, усыпанный побелкой дальний туалет, в паху блаженно заныло: вот, то самое место, где надо трахать таких тупых шлюх, как эта Алёна.

— Резина у тебя есть, королевишна? — С ней, пожалуй, только так.

— Есть. — Алёна, усмехнувшись исподлобья, похлопала рукой на висящей на боку сумочке.

Ну, значит, все в порядке. Только его и ждали.

— Пошли! — Он взял ее за запястье и повел в глубину бизнес-центра. Алёна молчала. Но он боком чувствовал ее острое возбуждение. В лифте они оказались одни, и он немедленно прижал ее к стенке, заглянул в глаза, задирая юбку. Не тот случай, чтобы церемониться. И так всем всё ясно. Он тащит ее трахать незнамо куда, а у нее даже и вопросов нет. Алёна застонала и подалась всем телом, когда Антон быстро стянул с нее трусы, скользнувшие к ногам, и задрал тонкую ткань майки, обнажая упругую грудь в заношенном, когда-то белом бюстгальтере. Вытащил из чашек молочно-сисечное богатство с вишневыми ореолами. Не удержался — лизнул и прикусил, заставив закрыть глаза и вздрогнуть. Звяк. Отпрянул от задыхающейся, распаленной шлюшки. Быстро же. Без остановок доехали до верхнего этажа. Впрочем, она еще не знает, что этаж пустой. Надо устроить ей развлечение. Алена испуганно поправляла лифчик, но он перехватил ее руку, и, глядя ей в глаза, нарочито медленно произнес:

— А, вот, сейчас ты, как послушная девочка, выйдешь именно в этом виде. Либо я поворачиваюсь и ухожу, а ты одна топаешь домой. — Он блефовал. Уходить вовсе неинтересно. Так хочется посмотреть, как эта шлюшка будет выкручиваться. Конечно, есть маленький, совсем крошечный, процент, что на этаж забредет кто-то из персонала. Но это будет даже забавно. В конце концов, не он же полуголый. А она и не такое, надо понимать, видала. Двери начали медленно съезжаться, Антон подставил ногу, продолжая гипнотизировать Алёну. Стукнув по кроссовке, двери снова с лязгом разъехались и встали.

— Это твой шанс найти нового хозяина. — Властно соврал Антон. Не собирался он с ней хозяйничать больше одного раза. Но уж этот раз — его!

Он видел, как стучат ее зубы, в глазах застыла пустота и неуверенность, блестящая промежность испуганно поджимается, и от того ощущение жалкое и возбуждающее одновременно.

Решилась. Подобрала упавшие трусы и, зажмурившись, шагнула из дверей лифта. Антону снова чуть не добавило дверями, когда он вынырнул за ней.

Пустынный коридор, насквозь просвеченный солнцем из свежепоставленных пыльных окон, был завален обрывками упаковки, шматками шпатлевки, обрезками гипсокартона и припорошен побелкой с кое-где пропечатанными, словно по зимнему насту, следами подошв. Алёна, видимо, слегка выдохнув, всё же, трепеща, стояла посреди коридора, непристойно-полуобнаженная, с задранной на полные бедра юбкой и с комком розоватых трусиков в руке.

— Видишь последнюю дверь слева в конце? — Продиктовал Антон. — Это туалет. За минуту, пока я иду по коридору, ты должна добежать до него и встать раком на унитаз. Если не успеешь до моего прихода — опять же, остаешься одна.

Конечно, ни за что бы он ее не отпустил. Но так клёво видеть отчаянный блеск возбуждения в этих глуповатых вишневых глазах...

Алёна без предисловий припустила по коридору так, словно от этого зависела вся ее дальнейшая жизнь. Охуенное зрелище вздрагивающей задницы и разлетающихся сисек. На боку бьется блестящая сумочка, в руках — розовые трусы, подошвы голубых балеток мелькают побелкой. Антон не спеша шел по коридору за ней. Вот, оглянувшись, хлопнула дверью туалета. Вот и всё. Попалась птичка.

Открыв дверь, он увидел ее стоящей коленками на ободке унитаза, опирающейся локтями и грудью на присыпанный побелкой бачок. Не, ну, сучка же!

Поза Алёны излучала безусловную готовность к любым приказам. Узкая юбка задрана на талию, майка валяется на грязном полу, чашки лифчика приспущены не живот. Да уж, неплохо надрессировали ее Дэн и Снежная Королева! Антон с размаху шлепнул по распростертой перед ним розово-молочной заднице со следами швов узких трусиков. Жопа вздрогнула и порозовела. Алёнка, обернувшись, ойкнула, и это было так мило, что немедленно захотелось большего. Упругие складки розовой вульвы ждали хозяина. Антон медленно подразнил их пальцем, глядя, как рефлекторно сжимаются в ответ податливые мышцы промежности. Раздвинул ягодицы, словно производя ревизию всех богатств. Полез в мокрые складки вагины, раздвигая, рассматривая. Ощущая опытную, привычную жестким ласкам, растраханную плоть. Аленка выгнулась, и сладкие стоны ударились в пустоту каменного пенала.

Её возбуждение было спонтанным и заразительным. И Антон вновь удивился тому, как чудесно выдрессировал ее Дэн — бери и пользуйся. Но он не торопился, нет — надо было в полной мере насладиться всеми возможностями этой новой игрушки.

— Ну, давай, расскажи, как жилось сучке у прежних хозяев? Кормили-одевали-выгуливали? — Его пальцы стали настырнее и жёстче, и Алёна моментально приняла новую игру.

— Ахх... Одевали... как одевали... больше-то... раздевали... — он видел, как трудно ей говорить, распираемой ощущениями, но она старалась по привычке быть послушной и доставлять удовольствие. — Ну, да, и по клубам таскали... одетую... как шлюху... их друзьям нравилось со мной развлекаться-а-а... — Антон ласкал, пощипывая, ее глядящие в пол вишневые соски.

— Продолжай, продолжай, шлюшка, про своё блядство, я тебя внимательно слушаю! — Антон сильно шлёпнул по розовой заднице и мокрой промежности.

— Аййй! Да... а что?

— Как кормили-поили! Не теряй нить! — Еще один шлепок влепился в розовеющую плоть, Антон ощутил себя каким-то инквизитором, и это доставило ему неслабое удовольствие. Алёна излучала флюиды наслаждения покорностью, сладко отзывавшиеся у него в паху желанием долго мучить и дразнить её.

— Поили все время... Думала, сопьюсь... А кормили... Один раз сутки... продержали... в комнате... голой и без еды... А потом они вошли, и Дрю принесла мороженое на блюдечке, и я должна была лизать его, стоя на четвереньках на полу, а Дрю возбуждала меня сзади.

— Как? — Заинтересовался Антон.

— Кажется, каким-то перышком водила по телу, и пальцами меня ласкала в промежности, так, что я все время отвлекалась, возбуждаясь, и не могла есть. А мороженое было сладкое, холодное и липкое, но я очень голодная была, мне было все равно... А они с Дэном смеялись надо мной. А потом... Дэн... развернул меня... и стал трахать в рот...

— Куда-куда? — Антон нетерпеливо развернул Алену за плечи, сажая на унитаз лицом к себе. Ширинка торчала каменным гостем перед носом возбужденной девки, и Алёна немедля прильнула к ней лицом и губами, попутно расстегивая ремень и молнию джинсов. Выпростала распаленный член, приспустила джинсы вместе с трусами ниже, на бедра, и с наслаждением, граничащим с благоговением, приняла его ствол в широко раскрытый рот, заглотнув до упора.

«Даааа, спасибо тебе, братишка Дэн! Охуенно надрессировал сучку!» — Пронеслось в мозгу, когда чавкающий рот Алёны наезжал на оголенные, трепещущие рецепторы... Наслаждение было острым и томительным. Не хотелось кончать слишком быстро, хотелось наиграться с этой покорной блядюшкой, ведь, другого раза, возможно, не будет — надо взять все, по полной программе. Широкий язык Алёны приятно смочил яички, и Антон зажмурился, отодвигаясь, взяв ее за щёки, глядя в глаза.

Она дышала широко открытым ртом, как собака, с высунутым алым языком, в глазах — безумие страсти. Стоп!

— Вот так тебя оттрахал Дэн?

— Сильнее и жестче... — включилась, задыхаясь, Алёна. — И ему нравилось сочетание горячего рта и холодного мороженого. Он заставлял меня глотать целые куски, а потом трахал глубоко в горло и душил членом.

— А ты? — Антон держал ее за подбородок одной рукой, другой больно оттягивая соски.

— А я была вся мокрая... Я уже не могла думать о еде, а только о ебле, и это было ужасно, потому что я была голодная, у меня началась истерика, я плакала и текла, а Дэн душил меня своим хуем, а Дрю дразнила пёрышком и ласкала промежность, и у меня кружилась голова от голода и возбуждения.

— Ты настоящая сучка!

— Я настоящая сучка... Дэн и Дрю сделали меня такой... Я готова двадцать четыре часа в сутки жить только сексом, заниматься только им, думать только о нем... — Алёна задыхалась, тревожно-выжидательно глядя ему в глаза. Антон больше не мог терпеть.

— Резинку давай! — Алена метнулась к валявшейся на полу сумочке, вытаскивая и потроша презервативы. Взяла плотный резиновый кружочек в рот и примкнула губами к его мокрому члену, раскатывая презерватив ртом до упора. Да уж, вот это школа, ничего не скажешь, Дэнчик! Антон кивком приказал ей принять прежнюю позу враскорячку на унитазе. Алёна приткнулась коленками на сиденье, упершись локтями в бачок, как можно выше подставляя раздвинутую промежность, готовую, мокрую, блестящую, подбритую... Блять... Вот, при общей запущенности не забывает же следить за собой. Привычка! Ай да братишка Дэн! Взяв в руку член, Антон поигрался головкой с мокрыми складками. Промежность смущенно поджималась и снова растопыривалась. Захотелось войти резко, больно, тревожно. Ахх! Чпок. Он с сильным толчком вжался сразу до упора, и перевозбужденная Алёна завопила от наслаждения. Взявши за плечи, чуть согнувшись вперед, раскачиваясь, стал долбить гостеприимную матку. Пожалуй, было уже не так важно трахнуть, как покуражиться. Алёна старательно насаживалась, хлопая измазанными побелкой сиськами по скользкой, холодной поверхности бачка. Она была в своей тарелке, в своей роли. Её имели, и всё было окей, мир стоял на своем месте.

— Ты не закончила рассказ! — Вдруг остановился Антон. — Про мороженое. Тебе позволили его доесть? — Он замер в ней, оттянув её за волосы, заглядывая в глаза сверху вниз. — Ну!

Да уж, с вывернутой назад головой не больно-то поговоришь, но как это возбуждает!

— Дэн кончил мне в рот, наполненный мороженым. — Простонала Алёна, вытягивая шею. — Накончал полный рот спермы, и заставил всё проглотить.

— И как тебе? — Поинтересовался Антон, сильнее оттягивая ее за «хвост».

— С тех пор я ненавижу мороженое, меня от него тошнит.

— И тебя все равно им кормили и трахали в рот?

— Да!

— Почему же? — Он ощутил острый флюид счастья, исходящий от нее.

— Потому что я сучка. И меня надо трахать, не спрашивая!

О, умница! Антон застонал, ощутив что-то вроде прилива нежности. Они оба были на подходе, не в силах больше сдерживаться, но ему дико хотелось протрахать ее всю. Без предисловий полез в задницу, впихивая член в презервативе в узкую дыру. Алёна лишь сильней прогнулась и громче застонала. Анус принял его на удивление гостеприимно, плотно обхватив мышцами. Жопа была упругой, но не слишком тугой, и Антон почувствовал приятную щекотку в яйцах.

— Кто... тебя... так хорошо... растрахал? — Спросил он, держась из последних сил, балдея от наслаждения.

— Охранники папаши Дэна, Коля и Миша. — Жарко выдохнула Алёна. — Здоровые такие кони. Дэн меня им отдавал растрахивать. Он сам любил по готовому, чтоб как по маслу... И перед друзьями... потом... хвастался... какая у него телка подготовленная... хххааа... — Она подалась навстречу ему упругой розовой жопой, насаживаясь на член, и щекотка в яйцах сменилась бешеной пульсацией, в глазах потемнело, бедра сами понеслись галопом, впечатываясь в развратную плоть, нагоняя оргазм, Алёна завыла утробным рёвом где-то далеко, на периферии сознания, затянутого туманом... Сперма билась в тонкие стенки презерватива, и они с партнершей были одним единым стонущим целым, сгустком сладкой пульсации, с наслаждением и ненавистью кончающие друг с другом.

— Аффф, аффф, ффф — Его руки на ее бедрах конвульсивно сжимали розовую плоть. Мир остановился, замер на несколько нереальных мгновений, но вот что-то, отмерев, вздрогнуло, и снова пошел отсчет времени. Он увидел в наслаждении мотающую головой Алёну, пыльную кафельную стену, белый фаянс сантехники. услышал гулкое эхо их стонов, отраженное высокими стенами, журчание воды из протекающего бачка, улеглись мурашки и дрожь в руках, он выскользнул из расслабленной, растраханной Алёны, брезгливо, двумя пальцами, стягивая полный презерватив, подтянув джинсы, прислонясь к стенке. Алёна развернулась на унитазе, натягивая болтающуюся на шее майку и сползшие на живот чашки лифчика, оправляя подол темной юбки. Нашарила на полу сумочку, вытаскивая из нее самодельную папироску.

— Ну, ты конь, Тоха! — Помотала она головой. — Я даже не ожидала! Где так научился-то? — Игриво спросила она, расслабленно вспыхивая зажигалкой и затягиваясь. — Кстати, будешь?

— А что это? — Тоха недоверчиво покосился на странный хабарик.

— Да так... Одна колдовская травка... Из Анголы. А, может, из Кении... — Она загадочно засмеялась и протянула ему дымящуюся папироску.

— А... Так это теперь твоя... работа? — Антон внимательно посмотрел на Алену, затягиваясь странным, непривычным вкусом, прежде, чем поплыли перед глазами кафельные стены, усыпанный побелкой пол, ведьмовские темно-вишневые глаза...


Антон стоял посреди залитого солнцем коридора. Свет лился из свежепоставленных окон. Одно из них — в торцовой стене — было распахнуто двустворчатыми рамами наружу, словно заманивая в яркий, сверкающий мир. Антон завороженно подошел к подоконнику и глянул вниз. Слепящий солнечным светом колодец двора манил странным, пугающим притяжением. Закружилась голова, но он аккуратно влез на подоконник, не отрывая взгляда от серого асфальта и газона с пробивающейся травкой, раскинул руки, оттолкнулся — и полетел!

Это было потрясающее ощущение — он плавно парил в воздухе, словно за спиной выросли крылья. «Я лечу-у!!!» — Вспыхнуло в мозгу чувство счастья, на мгновение ослепив ярче солнца. Но в тот же миг он ощутил инерцию притяжения и почувствовал, что медленно планирует вниз, словно листок бумаги или перышко, медленно раскачиваясь в воздухе, как на качелях. Притяжение становилась все ощутимее, и он почувствовал тревогу, осознавая, что всё ускоряется в падении. Вдруг в какой-то момент засвистел в ушах воздух, и он полетел камнем вниз, с перепугу громко заорав: «Не-е-е-е-ет!!!» Мелькнул перед глазами серый асфальт и черный газон, Антон увидел каждую травинку на нем, так четко, словно от этой четкости восприятия зависела его жизнь. «Это конец!» — промелькнуло в мозгу скорее ощущение, чем мысль. Он зажмурился. И вдруг черные недра земли разверзлись перед ним и он, словно Алиса, полетел в бесконечную в своей глубине и черноте нору-шахту. Перед глазами промелькнули корешки, комочки чернозема, камушки, грунт, глинистые и песчаные слои, дальше пошла какая-то непроглядная чернота, засосавшая его как в воронку. А он всё летел и летел, проваливаясь в бесконечность, и вдруг в глубине этого черного вихря забрезжила, всё увеличиваясь и разрастаясь, светлая точка. И в какой-то момент он влетел в знакомый до боли, залитый солнцем коридор с распахнутым настежь окном в дальней стене. Неведомая сила пронесла его сквозь растворенные рамы, и он снова завис в воздухе, неловко планируя, словно на параплане. И опять будто кто-то переключил регистр, и он камнем рухнул в ужасающую глубину двора, врезавшись в разверстую черноту недр, и снова завертел черный коридор, кидая от стенки к стенки, крутя, переворачивая, выталкивая в близящийся просвет, всё разгоняющейся инерцией выкидывая из окна туда, к нагретому асфальту и пробивающимся, разверзающимся белесыми корешками травинкам... И он не мог ничего поделать, хоть на секунду остановить эту бесконечную гонку: взлеты и падения, кручения-верчения, врезания во тьму и выплеск на свет... , Голова кружилось, как веретено, в животе всё поджималось от ужаса бесконечности, в ушах свистел ветер бешеного полёта... Он больше не мог, это было невыносимо, страшно, он не принадлежал себе, нееееет!!! Его отчаянный крик пронзил черный извивающийся коридор, это конец, и пусть лучше уж конец, чем страшная бесконечность! И вдруг черноту наполнили блики, пятна яркие цветы, алые вспышки маков с золотыми тычинками раскрывались перед его глазами, заманивая, словно цветы росянки, в своё сияющее уютом лоно. В этом новом была надежда, он вдруг расплылся в счастье, и алый цветок перед его глазами трансформировался в изгиб алых губ, и гулкую черноту пронзил низкий, тревожный голос:

— Бедный, бедный мальчик! Это я во всем виновата!

«Виновата-виновата-виновата...», — тяжелым эхом откликнулась тьма. Что-то смутное царапнуло его сердце, какое-то неприятное, но важное воспоминание забилось на периферии сознания, в черноте снова замелькала светлая точка, и вдруг осенило озарением: да чтобы остановить это бесконечное, как День Сурка, падение, нужно всего-навсего открыть глаза! Да! Открыть глаза! Он засмеялся счастливым, свободным смехом, и в тот миг, когда неведомая сила в очередной раз вынесла его на залитый светом подоконник, он, что есть силы, распахнул глаза... Увидел высокий потолок, угол шкафа, полуоткрытую дверь... Блин! Он дома! В съемной комнате, в своей постели. Только отчего-то отчаянно плывет башка, во рту сухо, как в пустыне, и бешено колотится сердце. А в ушах, отдаляясь, бьется до боли знакомый голос: «Бедный мальчик... мальчик... « Где-то он слышал этот голос, эти царапнувшие сердце интонации, что-то смутно знакомое крутилось на периферии сознания, мучая и бередя. Вдруг вспомнилось такое же ясное утро, угол шкафа, потолок, запах кофе из кухни, беглый желто-раскосый взгляд, и тот же низкий голос, небрежно произносящий: «Надеюсь, вы не собираетесь на мне жениться!... Жениться... Жениться...»

Бляяя! Он сел на постели. Марево в башке плавало обрывками утреннего тумана, оседая, словно по ложбинам, на дне сознания. И сквозь всю эту невнятную муть выкристаллизовалась одна-единственная, четкая, как натянутая струна мысль: жениться! Вот, что ему нужно, чтобы остановить бесконечную страшную гонку! Он же приехал сюда жениться! Быть не одному. Быть с кем-то. Быть чьим-то. Какой же он дурак: жениться на Калерии! Это выход! Она достойная женщина. С ней не стыдно и не страшно выйти на люди. Плевать, что разница в возрасте. Поболтают — и привыкнут. Главное — пережить период отчуждения, но он переживет. Не такое переживали. Зато, точно не надо будет больше спать на вонючих матрасах в одной комнате с пятью гастерами, пахать без выходных и праздников, добиваться и завоевывать. Она полюбит его и таким, уже любит. Она вылижет его от макушки и до пяток, будет беречь и заботиться — он это точно знает! А он сразу получит московскую прописку, жилье, новый статус и роскошную зрелую бабу, настоящую секс-львицу, которую он будет уважать на людях и нахально драть во все дыры за закрытыми дверями. И даже иногда делиться ею с лучшими друзьями вроде Юрика. Она, ведь, ему не откажет. Она так яростно любит сек-секс-секс... Да и, в конце концов, не сможет же она помешать ему трахать молодых девок, таких, как Алёна, должна же она понимать... Может, даже сумеет ее уговорить на групповой секс с другими женщинами, сможет легально приводить домой, она поймет, она такая...

опубликовано 1 ноября 2016 г.
1 комментарий
kisssНижняя, 2725 апреля 2017 г. в 16:30
И правда в каждой женщине есть желание , чтобы трахали глубоко жестко. Мне понравился рассказ. Спасибо
38
Для написания комментария к этой записи вам необходимо авторизоваться