ж
мж
Va Deik В тихом омуте Светлофлотска

I


Я не высокая, во мне всего сто семьдесят сантиметров, но, как выражается Светка, — и мне не хочется ей возражать, — в мои семьдесят (понятно — без ног) сантиметров "вместилось столько прелестей, что и половины хватило бы на покорение полмира мужчин". О ногах разговор особый и приятный, надеюсь, не только для меня, но и для той половины мужчин, о которой говорит Светка. Мои ноги — не только средство передвижения, но и предмет моей гордости. Их истоки, конечно же, не в окрестности ушей, как это часто приходится слышать от людей, склонных к гиперболам, а там, где и положено им быть, и стекают они мягкими, плавными изгибами, будто постепенно испаряясь по длинному пути к земле. Венчает это чудо природы (да не упрекнут меня мужчины в нескромности, ведь я знаю, о чем говорю!) изящная стопа тридцать восьмого размера с тонкими длинными пальчиками, уложенными аккуратным рядком.

Вот так увлечешься, и будешь рассказывать о дивных пальчиках с розовыми полированными ноготками, а на все остальное не останется времени. Впрочем, времени у меня достаточно, хотя я никогда не спешу: спешить особо некуда. До работы, где мы со Светкой в качестве программисток пытаемся реализовать свое право на труд, я дохожу за пятнадцать минут. И дома меня никто не ждет. Хоть я и замужем уже четвертый год, едва ли половину этого времени мой любимый муж был на берегу. Такая уж у него работа: одни "учат самолеты летать", другие — ледоколы льды колоть. Я как-то привыкла все сама делать. Даже перевозить вещи из общежития, где я жила после института, в дом, оставленный родителями моему Алексею и его младшему брату, пришлось самой. Алексея тогда прямо от свадебного стола, как графа Монте-Кристо, оторвали и послали вызволять какое-то судно "из ледового плена", как потом писали местные газеты. Так вот и живем мы с Виктором в старом родительском доме в состоянии ожидания. Я жду мужа, а он — брата. Сначала я и вовсе была одна, Виктор вернулся из Армии полгода назад.

Вдвоем, конечно легче жить и ждать. Как они похожи!.. Глядя на Виктора, я всегда вспоминаю Алексея. Я заметила, что Виктор тоже, будто в задумчивости, часто останавливает на мне свой взгляд, и поначалу полагала, что и он в этот момент вспоминает кого-то, но позже некоторые наблюдения позволили мне сделать иные выводы. О, это были мелочи: не до конца задвинутый ящик шкафа, где аккуратной стопкой было сложено мое нижнее белье, невесть куда запропастившийся чулок притом, что я никогда не была растеряшей, сдвинутое с места кресло в моей комнате. Ясно, что в мое отсутствие он посещал мой уголок. Не нужно быть очень проницательной, чтобы догадаться, с какой целью он разглядывал мое нижнее белье.

Тогда я и стала задумываться о его месте в моей жизни. Тоскливо как-то живем, однообразно.

"Можно же чем-то скрасить свое одиночество? — вопрошала я себя. — Должен же быть способ пощекотать себе нервы, развлечься, никак не оскорбляя мою любовь к мужу. Ведь не отворачиваюсь же я от экрана телевизора, когда вижу откровенные сцены, а напротив, так увлекаюсь, что начинаю представлять себя на месте какой-то из героинь. А мечты, и даже некоторые действия, которым я предаюсь, лежа в неразделенной ни с кем постели?.. И я вовсе не считаю это изменой: так — мелкие шалости, издержки долгого одиночества. Почему бы в отсутствие мужа не воспользоваться мелкими услугами его брата, которые он, безусловно, с восторгом окажет? В конце концов, глупо ставить высокие чувства в зависимость от конструкции вибратора".

Я стала украдкой наблюдать за Виктором, и очень скоро обнаружила то, что ожидала. В субботу, как обычно, я вышла из дома, чтобы пройтись по магазинам. План был прост и банален, ведь все мудрое уже придумали до нас: я "забыла" деньги и через некоторое время вернулась. Нет, я не изумилась картине, свидетелем которой стала, потихоньку приоткрыв дверь в свою комнату; нечто подобное я и ожидала увидеть. Дело в том, что как-то в отсутствие Виктора я из обыкновенного любопытства обследовала его комнату и обнаружила в ящике стола — ни за что не догадаетесь — плетку, да, плетеную из тонко нарезанных ремешков плетку. Тогда я немало подивилась находке, но теперь все стало таким прозрачным.

Да, так что же я увидела, когда заглянула в свою комнату? Виктор стоял на коленях и почтительно целовал оставленные мною перед креслом старые босоножки, в которых я хожу по дому; целовал медленно: то одну, то другую, повторяя с чувством глубокого почтения: "Госпожа Левая, госпожа Правая!". Признаться, меня отнюдь не покоробила эта картина поклонения моим вещам, напротив, я прониклась к себе вполне понятным уважением. Моему самолюбию не могло не польстить такое подобострастие. Да, чувства его были доступны моему пониманию. Не желая прерывать это священнодействие, потихоньку, на цыпочках я вышла из дому. Теперь мне все-все стало понятным: и то, что Виктор редко поднимал на меня глаза, в лучшем случае они останавливались на уровне моих колен; и то, что он всячески избегал называть меня по имени — не мог он сказать мне "ты", или просто назвать: "Ольга"; и то, что такой здоровенный и симпатичный парень, придя из Армии, за полгода не обзавелся подружкой.

Интуитивно я чувствовала, что еще не вполне готова к роли, в которой меня видел Виктор, хотя было очевидно, что только таким предложенным им образом можно сохранять верность мужу, самой неплохо развлекаться в его отсутствие, да еще и нести радость жизни его брату. Кажется, это называется "и рыбку съесть, и овцы целы", впрочем, я совсем не об этом.

Всю следующую неделю я тщательно готовилась к очередной субботе, на которую возложила определенные надежды. Я хотела, чтобы было все по всем правилам. Я взяла в библиотеке и очень внимательно прочитала "Венеру в мехах" Л. Мазоха. Одновременно я усердно занималась сочинением "Присяги Госпоже". Не скрою, это эпистолярное творчество немало меня позабавило. Мне было приятно сознавать, что мой будущий раб еще и не догадывается, что я ему готовлю. От этого сознания сладко ныло под ложечкой и учащалось дыхание. Придумывая подобающие случаю щекотливые фразы, я вдохновлялась воспоминаниями подсмотренной сцены рабского поклонения моим комнатным туфлям, сцены, доставившей мне случайное удовольствие.

Но мне хотелось совсем другого — удовольствия не случайного, а спланированного мною. И получать я его должна была тогда, когда этого захочется мне, а не поклоннику моих поношенных босоножек. С большой ответственностью я подошла к подготовке своих будущих удовольствий.

Для начала я стала закрывать на ключ свою дверь, чтобы лишить будущего раба возможности беспрепятственно предаваться фетишизму. Только я по своему усмотрению могу разрешать, или запрещать ему удовлетворение его страстей с помощью моих предметов туалета. Для реализации моих коварных планов нужен был раб подготовленный, выдержанный, как вино, изнывающий от вынужденного воздержания, а потому готовый на блюдечке принести к моим ногам всего себя без остатка. Уж такой у меня характер: мне нужно все, или ничего, но лучше — все. И следовало сразу показать, кто от кого зависит.

Понятно, я удвоила внимание к своей внешности. Про то, что всякое мое движение руки и ноги в его присутствии было откровенно направлено на его охмурение, я даже и говорить не хочу. Одним словом, я расстаралась, чтобы за неделю подготовить все как положено. Все дальнейшие события показали, что мои энергия и время были потрачены не напрасно.

В долгожданную субботу я повторила свой нехитрый маневр с "забытыми" деньгами. Я уже не случайно оставила свои простенькие босоножки, состоящие из невысокой платформы и трех поперечных ремешков, возле самого кресла, а дверь в свою комнату приоткрытой. Для столь торжественного момента я надела все новое: черные ажурные чулки с поясом вместо обычных колготок, кружевные трусики нежно-розового цвета, черный нейлоновый бюстгальтер, плотно облегающую бедра кожаную мини-юбку. Весь ансамбль дополняли высокие до колен в приличном состоянии сапоги.

Когда через некоторое время после ухода я потихоньку вернулась и незаметно вошла в свою комнату, перед моим взором предстала ожидаемая мною картина. Виктор стоял на коленях, обхватив вытянутыми руками ножки кресла у самого пола, и лизал те места босоножек, которые еще не успели остыть от соприкосновения с подошвами моих ног. Я мысленно поздравила себя с тем, что не ошиблась в Викторе.

О, мне было приятно уже от одного созерцания того, что происходило! Просто жаль было прерывать эту пасторальную сцену любви человека к моей обуви, но я должна была это сделать во имя будущего блаженства.

В момент, когда он жадно вдыхал запахи, накопленные моими босоножками за весь срок их ношения, я решила обнаружить свое присутствие резким восклицанием:

— Замри!

Это ключевое слово детской игры действует подсознательно, а потому безотказно. Виктор действительно замер. Теперь я могла себе позволить медленно и величаво, со всей грацией хищницы, на какую только оказалась способной, прошествовать, да-да, именно прошествовать: павой проплыть, сбрасывая по пути кожаный плащ и специально чуть касаясь сапогами его почти бездыханного тела. Даже голову задела носком сапога, когда неспешно опускалась в кресло, перед которым, застывший в ритуальном поцелуе, стоял он на четвереньках.

Слегка вытянув ноги, я разместила свои сапоги как раз напротив его ушей. Поскольку мое поведение его вполне устраивало, — о чем можно было судить по неподвижно-покорному виду его мощной спины, — я без промедления "застолбила следующий участок". Я приподняла правую ногу и поставила ему на голову, немало не смущаясь тем, что подошвы сапог только что соприкасались с уличной грязью.

Такая диспозиция, как мне казалось, наиболее верно иллюстрировала наш с ним социально-сексуальный статус, не мной, понятно, предложенный. Я невольно представила себе эту картину со стороны, залюбовалась ею и даже пожалела, что рядом нет никого, кто мог бы увековечить ее с помощью изобразительных средств.

Итак, я не только застала Виктора врасплох, но и ошеломила своим правильным пониманием его сокровенных устремлений. Нет, здесь нельзя было ошибиться, но, согласитесь, и ошибиться-то было трудно. Я надолго застыла в позе Цирцеи, попирающей превращенных в свиней почитателей ее неземных прелестей.

Загодя настроив себя на получение максимального удовольствия от предстоящей игры, я отнюдь не спешила произнести свою "тронную речь". Я просто сидела и получала эстетическое удовольствие от созерцания контраста: мой черный блестящий, но грязный сапог — на его белокурых тщательно вымытых волосах. Контрасты — моя слабость.

Согласитесь, мне некуда было торопиться, и я могла бы просидеть так, все более возбуждаясь от сознания своего величия, еще очень долго. Совсем иное положение было у него. Уже через минуту он чуть пошевелил головой, но нет, не посмел свергнуть иго моего сапога, а только попытался слегка повернуть голову, чтобы направить на меня вопросительный взгляд выразительных глаз, и снова замер так, ожидая моих действий. Но я не торопилась, совершенно уверенная в том, что под моим грязным, но царским сапогом он будет покорно ожидать моих слов столько, сколько мне заблагорассудится эти слова придумывать. Мы вместе переживали каждый свои чувства, и оба не торопились. Он — не мог, не смел одним движением головы разрушить созданный его воображением стереотип отношений между рабом и Госпожой, а я — не желала, мне нужно было некоторое время, чтобы волна новых чувств, захлестнувшая меня, чуть-чуть отхлынула, а дыхание выровнялось.

Прошло немало времени, пока сердце умерило свои бешеные толчки, и я вновь обрела себя и свою уверенность.

— Я пришла домой! — нарочито громко и внятно произнесла я, наконец. — Надеюсь, тебе не надо объяснять, что из этого следует?

— Б-боюсь ошибиться.., — пролепетал он стыдливо и чуть слышно из-под моего сапога.

— А ты исходи из того, что я все о тебе знаю, и все понимаю, и не бойся ошибиться, прояви галантность. Ты же не хочешь, чтобы мои ноги вспотели в сапогах?..

— Да, конечно... я сейчас! — воскликнул он, обрадовано.

Выходило так, будто он для того и опустился только что на колени, чтобы помочь мне переобуться. Он осторожно составил мой сапог с головы, открыл молнию на одном сапоге, затем на другом, очень бережно, будто имел дело с хрупкими амфорами, только что извлеченными со дна океана, освободил мои ноги от сапог и нанизал на них мои домашние босоножки, которые только что тщательно вылизал.

— Ты влюблен в меня, не так ли?! — произнесла я больше утвердительно, чем вопросительно. — И, как я поняла, не просто влюблен, правда? Ты обожаешь меня! — настаивала я.

Мой голос звенел, окрашенный уверенными повелительными интонациями.

— И если я лишу тебя возможности поклоняться мне, ты можешь лишиться смысла жизни, ведь так? Отвечай честно! — повысила я голос и пихнула его лоб еще не застегнутой босоножкой.

— Я понимаю, это нельзя, — произнес он натужно и медленно, почти по слогам, не отрывая глаз от пола, — но ничего не могу с собой поделать.., — постепенно его речь становилась более быстротечной и чувственной. — Я боролся с этим все время, честное слово! Это выше моих сил! Я убеждал себя, старался переключиться на других, но у меня ничего не выходит! Я ненавижу себя за слабость! Вот я весь здесь: и если ты, если Вы меня прогоните, мне незачем жить.

Музыкой вливались в мои уши его слова: "Прогоните,.. незачем жить". "Нет, малыш, ты должен и будешь жить, и будешь радовать меня, и всячески ублажать, отдав свою жизнь служению мне. Своим мощным проявлением чувств ко мне, поклонением моей красоте ты вырвешь меня из серых бесцветных будней и соткешь из радужных блесток своих фантазий праздник моей душе. И я сама буду решать, сколько тебе жить и для чего!", — думала я, глядя на человека, поверженного моей колдовской красотой, стоящего передо мной на коленях и ловящего мой благосклонный взгляд.

В эту минуту я была благодарна ему за вознесение меня на трон, на Олимп. Разве его слова не обращали меня в античную Богиню? Разве я не могу по своему усмотрению и капризу вершить над ним свой суд: жестоко наказывать, когда и как захочу, или миловать, если он того заслужит?

— Успокойся, — милостиво молвила я коленопреклоненному Антею покровительственным тоном, который уже могла себе позволить, и положила ногу на ногу таким образом, чтобы верхняя босоножка оказалась у самой его щеки.

— Ты ни в чем не виноват, — продолжала я вкрадчиво, сопровождая свою речь нежным поглаживанием его щеки крутым подъемом своей стопы. — Я понимаю тебя, твои чувства и вовсе не осуждаю. Скорее напротив, мне нравятся сильные мужчины, способные ради любви обуздать свою силу, принести ее на алтарь любви всю без остатка. Только очень мужественный и сексуально мощный человек не устрашится выглядеть нелепо, представ перед обожаемой женщиной слабыми и беззащитными. Правда-правда, я так считаю!

Посуди сам, разве можно назвать мужской доблестью стремление физически сильного мужчины подмять, сломать, поработить прекрасную женщину? Младенцу понятно, что показ своей силы перед существом беззащитным, не могущим сопротивляться хамству, на самом деле — проявление духовной убогости, душевной дистрофии. Я никогда голову даже не поверну в сторону неандертальца, топчущего дивное создание природы — нежные лепестки розы.

Сила умственно и духовно полноценного мужчины в его способности видеть, чувствовать, изумляться, восторгаться и высоко ценить все прекрасное, созданное великой Природой, поклоняться красоте. Иначе, для чего же существуют дивные цветы, волшебная музыка, обворожительные женщины? Кто же должен чувствовать, оценивать эту красоту? Я думаю — не одни только женщины. Иначе получается, что все прекрасное — для настоящих женщин, а что же мужчинам остается? — Все безобразное? Нет, настоящий мужчина не должен отставать в духовном развитии от женщин. А ты — именно такой. Таких мужчин, восхищенных красотой, поклоняющихся красоте, покоряющихся красоте, на самом деле довольно много, иначе не было бы прекрасных стихов, изумительных картин, божественной музыки. И именно такие мужчины позволяют достичь в любви высокой чистоты отношений. И я рада, что ты — могучий, мужественный, красивый — испытываешь ко мне сильные и благородные чувства. И мне приятно, что именно ты принес к моим ногам свою силу, благородство, любовную страсть. А я как настоящая женщина просто обязана поощрять "души прекрасные порывы" в настоящих мужчинах. Думаю, я в состоянии подарить тебе возможность восторгаться моей красотой, поклоняться ей, рыцарски преданно и беззаветно ей служить. Я разрешу тебе исполнять мои капризы и изысканные прихоти. В конце концов, ты счастливый человек, ты можешь реализовать себя, буквально, не выходя из дома. Я великодушно позволю тебе это. И, признайся, ты уже многое получил! — я лукаво и снисходительно улыбнулась, приподняв его подбородок носком ноги, которая до этого поглаживала его щеку. — Ты целовал эти босоножки, правда, без моего позволения. — Я кокетливо легонько пихнула подошвой его губы. — А где мой черный чулок? Должно быть, тоже хранится у тебя и тоже не обделен твоими ласками? — игриво продолжала я свои пытки. — Но это все — увертюра! — сменила я тон на серьезный. — Не думаю, что верхом блаженства могут долгое время оставаться для тебя бездуховные отношения с моим чулком, хотя какое-то время, безусловно, это дает вдохновение и заставляет мучаться сладкой мукой неразделенной любви.

Все время, пока я, такая красивая, лучистая, словно парящая над всем мирским, вдохновенно произносила свою "тронную речь", Виктор пребывал в состоянии сильнейшего аффекта, поэтому я не вполне уверена, что все мои проникновенные слова доходили до его сознания.

Чувствуя, что он, до краев переполненный впечатлениями, готов на все, лишь бы передохнуть от обилия обрушенного на него потока слов, я решила перейти к делу и выпалила на одном дыхании не терпящим возражения тоном:

— Я хочу, чтобы ты присягнул на верность служения красоте. Я приготовила тебе "Присягу", и ты ее сейчас громко и внятно зачитаешь.

— Я?! — только теперь воззрился он на меня с изумлением.

— Ну конечно, — ласково подбодрила я.

Я умею придать своему голосу такие мелодичные интонации, что вряд ли родился мужчина, способный устоять перед чарующей музыкой, достигающей его слуха — "эффект античных сирен".

— Подай мою сумку вон там!

Только теперь Виктору представилась возможность размять ноги. Он встал и отправился в указанном направлении. За то время, пока он ходил за моей сумкой, хранящей нужный документ, я поменяла позу. Позиция "нога на ногу" не годилась для торжественного момента принятия "Присяги". Теперь я сидела с прямой спиной, положив руки на подлокотники кресла, расставив ноги на ширину плеч и чуть разведя колени, так чтобы для глаз, находящихся ниже уровня моих колен были заметны розовые трусики. Именно на такой уровень я намеревалась установить его глаза, когда он принесет мне сумочку. О, я догадываюсь, чем можно осчастливить раба! Еще сегодня он будет совершенно счастлив!

— Разденься и встань на колени! — приказала я строгим голосом, доставая из сумочки и подавая ему бумагу. — Для ритуала ты должен предстать передо мной обнаженным и беззащитным! — Читай! — велела я, когда он выполнил требование обнажить свое тело. Его душа уже была для меня обнажена.

Он опустился на колени; при этом его глаза оказались выше расчетной отметки, и мне ничего не оставалось, как приказать ему положить бумагу на пол, указав место между босоножек, а ему ничего не оставалось, как низко склониться над бумагой, так как текст был довольно мелким. Теперь все было именно так, как мне хотелось, и, когда он изредка отрывал глаза от текста и приподнимал их, ничто не мешало ему созерцать мои нежно-розовые, словно лепестки цветка, трусики.

— "Я, Виктор Орлов, — читал он, — перед лицом высокочтимой и милостивой Государыни Орловой Ольги Александровны торжественно клянусь и обещаю, — он сглотнул, чуть приподнял глаза в мою сторону (как раз до уровня моих трусиков), сделал глубокий вдох и продолжал:

– быть верным Ее рабом во всякое время дня и ночи и столь долго, сколько угодно будет Госпоже;

– обращаться к Госпоже только на "Вы", добавляя всякий раз слова и словосочетания: "Госпожа", "Божественная Госпожа", "Прекрасная Госпожа", "Обожаемая Госпожа", "Ваше Величество" и т.п., и т.п., заботясь о том, чтобы всякое обращение ласкало высочайший слух благородной Госпожи;

– в присутствии Госпожи быть всегда на коленях, а, находясь от нее на расстоянии менее метра — распростертым ниц, пока Госпожа не прикажет изменить положение;

– никогда не поднимать глаз выше колен Госпожи до особого Ее повеления;

– беспрекословно, с готовностью и удовольствием выполнять все повеления, капризы и самые причудливые прихоти Госпожи;

– безропотно, с рабским смирением и благодарностью, сносить от своей Госпожи все унижения и наказания, воспринимая их как величайшее из всех благ, притом помня, что стенания и униженные мольбы о пощаде в момент наказания приятно ласкают слух великодушной Госпожи;

И если я, ничтожный раб, невольно ослушаюсь Богоподобную Госпожу, пусть нещадно покарает меня ее плеть. Обещаю вместе с мольбами о пощаде произносить хвалу своей Царственной Повелительнице и благодарность Ей за доброту и великодушие. В знак признания своего добровольного рабства и согласия на безоговорочное подчинение своей воли воле прекрасной Госпожи почтительно целую подошвы Божественных Ее Ног".

Начав робко и даже бесцветно, Виктор все более воодушевлялся, переходя от строки к строке, и закончил торжественно и парадно, будто пропел гимн своей великой страсти. По временам он отрывался от текста, чтобы глубже осмыслить и вобрать в себя прочитанное, и с благоговением поглядывал на меня, вернее, на мои трусики, на что я и провоцировала его, слегка раздвигая колени всякий раз, когда его взор обращался в мою сторону.

На меня моя же "Присяга", выразительно озвученная мужчиной, подействовала, как нежные прикосновения к интимным местам. Я ощущала необъяснимое блаженство от каждого произнесенного слова. Кресло, в котором я сидела с царственно гордой осанкой, меняло формы, подстраиваясь под ситуацию, пока ни обратилось в императорский трон. Оно поднималось и плыло над миром, унося меня на самый Олимп.

Когда Виктор с особой торжественностью прочитал последнюю фразу, во мне все бурно ликовало. Я и сама не подозревала, сколько наслаждения может доставить обыкновенное чтение вслух. Определенно, внутри меня звучали струны, о наличии которых прежде я едва ли догадывалась. О! мне все это нравилось ничуть не меньше, чем моему рабу, который вот сейчас целованием моих ног поставит точку на своей участи. Опершись на подлокотники, я чуть приподняла ноги, стряхнула с них босоножки и, уже готовые для поцелуев, водрузила их прямо на "священный свиток" с текстом, как бы ставя на нем свою печать...

— Ну же! — требовательно прикрикнула я на уставившегося в мои стопы тридцать восьмого размера Виктора. — Целуй, раб! Ложись на спину и лижи мне подошвы, пока не порвешь языком чулки! — я сказала это нарочито грубо и надменно, и потому, что произнесла это вслух впервые с такой откровенностью, у меня самой всколыхнулось все внутри.

Я живо представила, как сейчас он ляжет на спину, а я поставлю одну ногу ему на рот, а вторую — на горло, и буду потихоньку нажимать на кадык, пока он будет вылизывать один чулок, а потом поменяю ноги местами, чтобы не обделить ласками и другую подошву. Конечно, было бы приятней, если бы его язык скользил по голой стопе и нежной коже между пальчиками, но нельзя форсировать события. На сегодня и того было достаточно, что происходило. От предвкушения удовольствия я на несколько мгновений прикрыла глаза и стала ждать, ждать.

Глаза я открыла оттого, что услышала какой-то шум. Виктора в комнате не оказалось. Несколько секунд мое лицо с широко распахнутыми глазами, скорее всего, выражало сильное изумление, недоумение. Я едва успела изменить его выражение, когда в дверях вновь появился Виктор и, бухнувшись на четвереньки, спешно пополз к моему креслу. В зубах у него была плетка, красиво сплетенная из ремешков свиной кожи. Я сдвинула брови к переносице и, топнув ногой, грозно зарычала:

— Как ты посмел без разрешения отойти от меня!

— Умоляю, простите меня, великодушная Госпожа! Я не хотел Вас разгневать, я только хотел преподнести Вам "скипетр" — символ Вашей власти надо мной. Я сам плел: в Армии научился.., — его глаза сияли восторгом и выражали обожание и преданность, а я — дура — чуть было ни выдала себя, чуть ни обнаружила перед ним шаткость своей иллюзорной власти, чуть ни испортила всю игру.

Попрекая за секундную слабость себя, я как истинная Госпожа должна была выместить свою досаду на нем, раболепно тянущем ко мне двумя руками искусно изготовленную плетку. "Уж я сделаю это, будь уверен!", — злорадно думала я, изображая меж тем на своем лице невозмутимое величие.

— Ты поторопился, раб! Я сама пошлю тебя за плетью, когда придет время! — голос мой креп и приобретал стальные нотки. — Вот теперь самое время. Принеси мне плетку, ничтожество, возомнившее себя способным указывать Госпоже, что ей делать!

Виктор поспешно попятился к дверям. Через несколько секунд он вторично нес в зубах плетку, искательно заглядывая в мои глаза. Я приняла протянутый мне символ власти и зашвырнула его за дверь, как это делают, дрессируя собак.

— Принеси!

Он приполз еще раз. Не раздумывая, я снова забросила плеть. Он чуть ни бросился за ней, да вовремя остановился, поняв, что приказа не было.

— Ползи на брюхе и неси в зубах! — все больше входила я во вкус игры.

Когда я насытилась дрессурой, я, наконец, соблаговолила принять от него плетку.

— Теперь приступим к заключительной части сорванной тобой церемонии, а затем ты будешь наказан за своеволие. — Я вновь подтянутая, прямая, как струна, уже сидела с высоко поднятым подбородком. — На спину! — резко отдала я команду и указала пальцем место у своих ног.

Через мгновение он уже лежал. Я отказалась от первоначального плана самой взгромоздить на него ноги и приказала ему:

— Я разрешаю тебе поставить мою правую ногу себе на горло, а левую — на рот.

То, с каким почтением он выполнил приказание, утвердило меня во мнении, что следует поочередно: то совершать над рабом насилие, то разрешать рабу совершать его самому над собой, выдавая это разрешение за проявление высочайшей милости, тогда раб пресмыкается с особым усердием.

Итак, без всякого усилия с моей стороны, ноги уже были каждая на своем месте и ожидали заслуженных ласк. Да, я заслужила блаженство, в котором теперь пребывала. Он жадно лизал мою левую ногу, бережно поддерживая ее обеими руками, в то время как правая давила на его незащищенное горло. И тем усердней он лизал, чем сильней становился нажим моей изящной ноги тридцать восьмого размера, увенчанной аккуратной стопочкой тонких белых пальчиков. Не скрою, я во все глаза глядела на эту чудную сцену, упиваясь своей безграничной властью. Я до того увлеклась, что не сразу услышала его хрипы и почувствовала, что движения его языка несколько ослабли. Мне не понравилось, что его горло оказалось не таким выносливым, каким ему следовало бы быть для моей услады, но вовремя вспомнила о плетке, которую все время судорожно сжимала в правой руке.

— Сейчас я взбодрю тебя, жалкий раб! — закричала я, разгоряченная видом его конвульсий под моими дивной красоты ногами, способными, как оказалось, топтать не только землю, но и лицо раба.

С этими словами я больно стегнула раба по животу, затем, изловчившись, по внутренней стороне его бедер, а потом, все более возбуждаясь, — куда попало. Я просто обезумела от прилива страстного сексуального желания. Я вскочила с "трона" и продолжала изо всех сил стегать то, что еще недавно было гордым красавцем, на которого заглядывались девчонки-одноклассницы, а теперь — раздавленным рабом, обхватившим мои тонкие лодыжки руками и покрывающим страстными судорожными поцелуями пальцы моих ног.

— Госпожа! — хрипел он. — О, Госпожа! Простите меня, милостивая Госпожа!

Когда я достигла оргазма, он, весь исполосованный моей плеткой, похоже, тоже дошел до "точки росы" и секундой позже уже тихо лежал ничком, поджав под себя ноги и вздрагивая всем телом. Уставшая, но счастливая от переполнявших меня совершенно новых ощущений, я свалилась в кресло, тяжело дыша и поправляя разметавшиеся волосы. Пока мы отдыхали, я обдумывала, как жить дальше. Мое новое положение сулило много приятного. Мне казалось справедливым освободить себя от некоторых обязанностей, переложив их на могучие плечи раба. Я подумала, что справедливости ради раб должен не только удовлетворять сексуальные запросы Госпожи, но и в быту обслуживать Ее. Дело Повелительницы — повелевать. От этих приятных мыслей мне стало весело, и я с благодарностью подумала о своей судьбе, так вдруг обласкавшей меня, высветившей из толпы мне подобных золотым лучом счастья.

— Раб! — томно позвала я.

Он оторвал от пола голову и поднял на меня глаза пса, светящиеся радостью оттого, что его позвала хозяйка.

— Слушаю, Ваше Величество! — с готовностью откликнулся он.

В его голосе было напряжение, вызванное, как мне кажется, боязнью быть отвергнутым мною. Это вновь наполнил мое сердце гордым ликованием. Мне было чем гордиться. Я заслужила свое торжество. Я не торопилась разрешить его сомнения. Он должен всегда быть в напряжении. Следует всегда недодавать рабу, а лучше — просто лишать его страстно им желаемого. Он должен служить моим прихотям, а не я — его, и в идеале счастьем для него должно быть удовлетворение именно моих потребностей. А вот я, кажется, увлеклась в первом же общении с рабом. Я позволила ему удовлетвориться без моего на то всемилостивейшего позволения. Это огромная ошибка, исправить которую может только его молодая нерастраченная страсть. Хорошо еще, что он целовал лишь чулки, не касаясь моей нежной кожи и упругого тела. Вот что оставит его в состоянии неудовлетворенного желания. Впредь следует запретить ему удовлетворяться без специального на то разрешения. Он должен вымаливать это, а не пользоваться временной потерей моего над ним контроля. Все эти мысли прошли молнией, и через миг я уже знала, как должна себя вести. Я подняла его подбородок довольно длинной ручкой плетки и менторским тоном произнесла:

— Я преподнесла тебе небольшой урок послушания. Поскольку ты провинился впервые, я тебя великодушно прощаю. В следующий раз ты будешь серьезно наказан. И еще, самое главное: если ты еще раз позволишь себе забыться, как сейчас, и... ну, сам понимаешь — в самый ответственный момент покинешь свою Госпожу, я свяжу тебя крепко-накрепко и оставлю так на день-два без своего общества. Впрочем, я — великодушная и предоставляю тебе выбор: ты можешь просто уматывать из моей жизни не на день связанным, а навсегда — свободным.

— Не надо, Госпожа, пожалуйста. Господи, ну простите же меня! Я же не хотел! Так случилось. Умоляю: что угодно, только не гоните меня! — он буквально рыдал, распластавшись у моих ног и утюжа лбом линолеум.

Я умилялась, наблюдая бурные излияния его чувств ко мне. Конечно же, его отчаяние так мило выражалось, что не могло оставить меня равнодушной. Ну, как я могла ему запретить любить меня, страдать за любовь? Я закурила сигарету и, пока курила, молча взирала на его страдания, считая их вполне заслуженными.

— Не знаю, право: ты меня очень огорчил, ведь твой поступок можно расценивать как предательство, — решила я через некоторое время подлить масла в огонь, сжигающий моего раба.

— Госпожа! Госпожа! Я умаляю Вас! Ну, как мне искупить вину, я больше не могу?! — неистовствовал раб в мое удовольствие.

Его лоб оставлял вмятины в полу, и это меня очень забавляло. Он сам наказывал свою горячую голову. Решив, что он наказан достаточно, я решила, наконец, проявить великодушие.

— Я прощаю тебя, но только один раз. И все же мне придется тебя жестоко наказать за предательство. Предательство несовместимо со званием мужчины. Я подумаю, как тебя наказать. — Вот как ловко я все представила. Пусть мучается сознанием своего не мужского поведения. Ради искупления подобного проступка он без раздумий отдаст жизнь.

— Благодарю Вас, Госпожа! — радостно возопил он, и было не ясно, за что он благодарит: за мое прощение его провинности, или за обещание жестоко наказать.

Скорее всего, просто за то, что я его не отпихнула, и, коль скоро обещала наказывать, значит, он может рассчитывать на продолжение игры.

— Позвольте поцеловать вашу божественную ножку? — с трепетной надеждой и придыханием в голосе попросил он.

— Нет, не позволю! — строго сказала я. — Лижи пол возле моих ног и будь благодарным за это своей великодушной Госпоже!

О, богоподобная Госпожа! — с чувством воскликнул он, вновь возбужденный моими словами, и уткнулся в пол губами.

Он ползал вокруг моих ног и обмусоливал линолеум, касаясь щеками моих стоп.

"Да, рабу обязательно нужно повторять, что он — раб, и демонстрировать свою над ним власть с помощью сурового наказания. Власть должна быть ощутимой духовно и осязаемой телесно. Незыблемость власти поддерживается жестоким подавлением свободы воли", — взирая сверху вниз на своего покорного раба, добросовестно усмиряющего свою гордыню под моими стопами, я имела право философствовать на тему власти. Это, однако, не помешало мне отстегнуть и скрутить с себя обласканные рабом чулки и увлажнившиеся во время игры и утратившие утреннюю свежесть нежно-розовые трусики. Все это я побросала прямо на голову раба.

— Постираешь это "Лоском", только аккуратно, и не отжимай, а то испортишь вещи, — обыденно, будто само собой разумеющееся, промолвила я. — Марш в ванную за мной!

Раб покорно пополз за мной на четвереньках.

Мне нужно было принять душ, и все время, пока я это делала, раб стоял на коленях в обнимку с моими чулками и трусиками, ожидая меня за дверью. Накинув халатик, я проскользнула мимо него, даже не глянув в его сторону, обдавая запахом свежести и туалетной воды и роняя на ходу:

— Приготовишь обед, а то заигрались мы, а уже время обедать. Когда будет готово, постучишь мне. Я пока полежу, почитаю.


* * *


Как чудесно было растянуться на постели и предаться благородному ничегонеделанию! У меня и прежде-то было не много обязанностей по дому, а теперь и вовсе можно сибаритствовать, сколько душе угодно. Можно заниматься только горячо любимой собой, и уже одним только этим счастливить обожающего тебя раба. Есть, отчего вскружиться голове. Я была действительно, как хмельная. Я блаженно потянулась и зажмурилась, как кошка, обласканная хозяйской рукой. Даже читать мне не хотелось, а хотелось придумывать себе и живому "вибратору" новые развлечения. Ведь теперь я в ответе и за него — хозяйка должна заботиться о своих вещах. "На сегодня, пожалуй, хватит, — думала я, раскрывая "Письмена Бога" Х. Л. Борхеса. — Нельзя слишком щедро раздавать подаяния: очень скоро оскудеет щедрая рука, да и подаяния, войдя в привычку, станут обыденными, не будут столь восторженно восприниматься принимающим их нищим. Нет, подачки следует выдавать по крохам, с большим перерывом, когда забудется предыдущая, и иссякнет надежда получить следующую. Тогда только и достигается эффект благодеяния. Изголодавшийся нищий за крошку хлеба будет целовать ноги благодетеля. Неделю будем отдыхать, тем временем придумаю сценарий второго акта. Все это время он будет жить трепетной надеждой на продолжение и терпеливо ждать, когда я позволю ему быть вибратором, стелькой моего сапога, ковриком у моей кровати, креслом, подставкой для ног, моим личным унитазом. А что? Почему бы и нет? — последняя мысль показалась не лишенной интереса, во всяком случае, забавной настолько, что приятно щекотало нервы. — Уменье и труд все перетрут! — озорно улыбнулась я и подмигнула сама себе в зеркальную дверцу трюмо, стоящего против моей кровати. — Можно многого добиться при желании".

Так в течение часа я с загадочно-блаженной улыбкой лениво перекатывала приятные мысли из одной плоскости в другую, рассматривая со всех сторон. Сценарий на ближайшее время был почти осмыслен, когда в дверь робко постучали, но я не поспешила ответить. Через некоторое время вновь раздался стук.

— Входи, — вяло, не напрягая голосовых связок, отреагировала, наконец, я.

Раб вошел и тут же опустился на колени. Я даже не обернулась в его сторону, продолжая разглядывать свою блаженную улыбку в зеркале.

— У меня все готово, Госпожа, прикажете принести?

— Да, — спокойно ответила я, не выразив удивления, словно всю жизнь обедала не на кухне, а в постели. — Пододвинь журнальный столик и неси! Что там у тебя?

— Грибной суп, Госпожа: из пакетика, есть колбаса.

— Тебе следует повысить уровень сервиса.

— Мало времени было, — промямлил он, устанавливая передо мной столик.

— Ты мне дерзишь?! — тут же разгневалась я и влепила ему хлесткую пощечину.

Как быстро привыкаем мы к понуканию попавших к нам в зависимость несчастных и даже находим в том приятность! Мне уже не нужно было задумываться над тем, что делать, и я мысленно похвалила себя за натуральность.

— Простите, Госпожа! — с огорчением воскликнул он, рухнув на колени.

Не желая выглядеть в глазах раба несправедливой, я тут же уравняла в правах его щеки. Теперь, когда румянец украсил обе его щеки, можно было и пообедать.

Обедала я с аппетитом, хотя есть суп в постели было не очень удобно. Раб сидел на полу, и, чтобы он не скучал, время от времени я отламывала кусочки колбасы и бросала ему на пол в разные стороны. Он поднимал их прямо ртом, забавно ползая на четвереньках. Кусочки становились все меньше, и ему все труднее становилось отыскивать и подбирать их. Я не могла без смеха наблюдать за этой уморой. Когда мне надоело, я подозвала его, чтобы сделать некоторые распоряжения.

— Смотри мне в глаза! Мне нужна вторая плетка, чуть поменьше. И еще, сделаешь ошейник с плетеным поводком, недлинным, в метр-полтора, и этой штукой, которая застегивается, а мне купишь браслет, чтобы можно было эту штуку, которая на поводке, вспомнила: карабин, прикреплять к браслету. Ты будешь ходить с ошейником и на поводке.

Глаза раба, застывшие на мне, затуманились пеленой поднимающегося желания.

— Ты все понял?

— Да, Госпожа.

— Ты доволен милостями своей Госпожи? — я легко соскочила с постели и проследовала к платяному шкафу.

— О, милостивая Госпожа! Я счастлив и готов умереть, если это доставит Вашему Величеству какое-то удовольствие! — с чувством воскликнул раб.

— Хорошо, хорошо, встань лицом в угол, — снисходительно проворковала я. — Я схожу, погуляю, погода-то какая: весна ликует!

На самом деле ликовала я, и просто не могла усидеть в такой день на месте. Мне нужно было пробежаться по улицам, поглазеть на витрины магазинов, вылить на прохожих свою радость, улыбаться всем напропалую, делясь своим счастьем.

— А ты убери у меня в комнате, чтобы все блистало! Я люблю идеальную чистоту! — я решила не напоминать ему о наказании в случае, если после его уборки мне что-то не понравится.

Раб должен сам об этом помнить: он — раб, но не дебил. Полагаю, во все время уборки он будет только об этом и думать, сладко вымучивая себя вопросом: "быть, или не быть" вечерней экзекуции и за что именно он будет наказан.

— Да, кстати, можешь пообедать, да приготовь хороший ужин. Все это я говорила, натягивая колготы и рейтузы. — Сапоги, плащ! — бросила я, устремляясь в прихожую.

Раб кинулся меня обслуживать, и выполнил все в лучшем виде, так что я позволила ему поцеловать сапог.

Часа два я порхала по сверкающим лужицами тротуарам и представляла, с каким сладостно-мучительным томлением дожидается меня мой покорный раб. Не удивительно, что я это чувствовала, ведь между Госпожой и ее рабом существует незримая нить, пуповина, по которой перетекают токи желаний. Настоящая Госпожа мазохиста интуитивно чувствует, что страстно желает и безмолвно вымаливает у нее раб, заклиная угадать его сокровенные желания.

"Конечно, можно поработить раба полностью, лишить собственных чувств и желаний, сломать его психику, сделав его, таким образом, только вещью для удовлетворения изысканных причуд и садистских наклонностей Госпожи, но при этом меняется качество: Госпожа раба-мазохиста становится Госпожой-садисткой, истязающей ради своих, и только своих сексуальных утех абсолютно бездушную вещь. При этом теряется, что называется, положительная обратная связь. Если хочешь оставаться в рамках системы "Госпожа — мазохист", чувства раба следует развивать, а не подавлять, в особенности такие, как обожание своей Госпожи, преданность Ей, добровольную самоотверженность, сознательную готовность к самопожертвованию ради удовольствия Госпожи. Приятно повелевать человеком, а не веником", — думала я, проходя мимо парикмахерской. Я решила заглянуть, и провела там еще полтора часа, но зато вышла со свежим маникюром и педикюром. Настроение было таким весенним, что хотелось петь и танцевать. Я решила, что не будет лишним в такой радостный день побаловать себя бутылочкой белого вермута. Решено — сделано. Теперь можно было возвращаться домой. С трудом умеряла я свой шаг. Словно на первое свидание несли меня ноги, чуть касаясь земли. Я даже запыхалась, подойдя к крыльцу, и нужно было некоторое время постоять и отдышаться. В дом я вошла спокойно и величаво.

Виктор ожидал меня, стоя на коленях. Я положила сумку с вином на тумбочку в прихожей, сунула ему ногу и залюбовалась точными и бережными движениями его по-мужски красивых рук, освобождающих мои ноги от сапог. Выполнив это, раб чуть отстранился и припал лбом к полу, давая мне возможность пройти в дом. На пороге своей комнаты я остановилась, придирчиво оглядывая сверкающую чистотой комнату, и поманила раба.

— А где цветы? — голос мой звучал медово-ядовито.

Я обязана была найти изъян в его работе, и тихо радовалась, что легко сумела с этим справиться. Делая беглый осмотр своего уютного уголка, я порхала, как мотылек.

— Госпожа! — взмолился раб. — Госпожа! Ваше Величество! Я старался! — раб ползал за мной на четвереньках, пытаясь припасть к ногам губами. Я сделала вид, что сжалилась над безуспешными его потугами коснуться меня, и остановилась на месте. Но когда казалось, что его губы достигли желанной цели, я грубо отпихнула его ногой.

— Сама вижу! — грозно вскричала я. — Плетку, живо! Я научу тебя угадывать желания Госпожи! Раздеться догола!

Раздавленный гневом Повелительницы, раб стащил с себя одежду и пополз за орудием наказания. Наблюдая за стриптизом раба и наслаждаясь властью, данной мне милостивой Природой, я едва сдерживалась от страстного сексуального желания. Но впечатлений на первый день было с избытком. Я помнила о недопустимости излишеств. Я знала, что мое чувство меры взрастит дивные плоды страсти, и мне сторицей воздастся за терпение. Я спустила колготы до колен и бухнулась на кровать в ожидании раба. Он подполз и протянул мне символ моей власти, с трепетом ожидая момента разрядки моего гнева. Но я обманула его ожидания.

— Ах, оставь это! — томно молвила я. — Сними и постирай, — указала я на колготы, спущенные до колен.

Раб, не ожидающий такого продолжения событий, опешил, секунду поколебался, не зная, как быть с плеткой, и, не услышав моих указаний, аккуратно положил ее на кровать рядом со мной. Он робко дотронулся до резинки колгот, на мгновение задержался, а затем стал медленно спускать колготы, пожирая глазами белоснежное тело, освобожденное им от эластичного покрова. Глаза его опускались, пока не достигли украшенного лаком изящного веера дивных ноготков в розовых лунках. Он воззрился на это чудо, не в силах оторваться. А я, довольная произведенным эффектом, с улыбкой наблюдала за ним. За этот миг можно много отдать! Я видела, как дрожит он всем телом, будто в ознобе, и легкая полупрозрачная ткань колготок в его руках пузырится и опадает волнами. Должно быть, он с трудом владел собой, и губы его, лишенные контроля, потянулись к предмету вожделения. Я чувствовала одновременно за нас двоих, и оттого испытывала двойное наслаждение. Глядя на его обезумевшие от страсти глаза, с шумом раздувающиеся ноздри, перекошенное страданием лицо, тянущиеся к моим ногам губы, я представляла себе его душевные муки и корчи от неудовлетворенного желания, его отчаянную борьбу с собой.

Чтобы усилить наслаждение, я взяла в руки плетку и, выждав момент, когда до слияния его жадных губ с моими ногами оставалось мгновенье, я ткнула конец плетки прямо ему в губы. Похоже, он не сразу и понял, что произошло, потому что прильнул губами к плетке и застыл так, а затем конвульсивно дернулся и со сдавленным стоном повалился на пол, зарывшись лицом в мои колготы. Голова его моталась из стороны в сторону, а ноздри шумно всасывали воздух, пахнущий весной и моими колготками. Я была на верху блаженства. Душа трепетала от восторга, ее переполняющего. От наслаждения я даже зажмурилась. Весь низ живота ныл, а между ног повлажнело. Что может сравниться с ощущением безграничной власти над человеком?! — Только власть над несколькими. Я упивалась, глядя на пресмыкающегося раба, буквально разрываемого на части неодолимой страстью, и понимала, что мое господство в такие мгновения может прервать только смерть раба. Я очнулась, пробужденная дивной музыкой его голоса:

— Госпожа, Божественная Госпожа! Вы... Вы так прекрасны. Я счастливейший из рабов, когда-либо рожденных!

— Не стану спорить, — величаво, нараспев протянула я. — Я тоже довольна тобой, но мне будет еще лучше, если ты накроешь на стол и откупоришь бутылку, она там, в прихожей.

Раб кинулся исполнять приказание, а я тем временем переоделась в пеньюар, подаренный мне Алексеем, и растянулась на кровати.

Давно мне не было так хорошо от вина. Через некоторое время все плыло передо мной в плавном вальсе, включая и Виктора, лежащего перед кроватью и готового выполнить любой мой каприз. Мне захотелось вновь испробовать на нем силу своей власти. Я села на кровати, опустив на него ноги, и стала хулиганить, поливая прямо из бутылки ногу, стоящую на его губах. Он слизывал вино с ноги, тихо постанывая от приходящего возбуждения и повторяя: "О, Госпожа! О, Госпожа!". Я довольно глупо похихикивала оттого, что вино, стекающее по ноге, было холодным, а, облизывающие ногу губы, приятно щекотали и согревали — все тот же возбуждающий контраст. Ленивые необременительные мысли плыли по кругу вместе со всеми предметами...

"Какой же я была дурой еще вчера, что не поливалась вермутом, особенно шампанским, или джином с тоником. Надо что-нибудь с пузырями: они будут лопаться и щекотать... Почему я пью одна, и никто не видит, какая я пьяная рабовладелица? В следующую субботу позову Светку, пусть подивится и позавидует простой советской... бр-р, уже не советской, а какой же? Наверное, демократической рабовладелице".

— Эй, раб Божий, то есть, не Божий, конечно, а мой! Раб мой! Ты нализался? Я уже... совсем нализалась и хочу спаточки на свои любимые кроваточки. Вот только схожу... и сразу.

Я попыталась встать на ноги, но все вокруг вальсировало, и кружение все ускорялось, так что я тут же плюхнулась на кровать.

— Отнеси меня.

Он легко подхватил меня на руки и бережно понес. Посадив на унитаз, хотел удалиться, но я задержала его:

— Ногам холодно, ты что же, хочешь, чтобы я простудилась, заболела и умерла? А кто тогда будет твоей Госпожой? Вот все вы — рабы одинаковые: усадьбы сжигаете, на большую дорогу выходите и грабите и убиваете своих господ! — во мне нарастал естественный протест и праведный гнев крепостницы против бунтарей и разбойников.

Меня явно занесло куда-то в Пугачевское время, и, поняв, что никакие другие сведения о рабах, хоть убей, не приходят в мою пьяную голову (даже о Спартаке не вспомнила), я резко переменила тему и тон.

— Подложи ладони! — я подождала, пока он опустился на колени и поло-жил руки ладонями вверх.

— Так вот и сиди у меня! — продолжала я заплетающимся языком пьяной кухарки, помогая руками своим ногам угнездиться в его теплых ладонях. — Я требую продолжения лизания ног! — заявила я, явно подражая управдому Ивану Васильевичу, волею режиссера занесенному на трон Ивана Грозного.

Я распоясалась донельзя, но раб послушно стал лизать мои ноги, не отдавая предпочтения политой вином, и лизал с нескрываемым удовольствием все время, пока я делала то, ради чего была доставлена сюда на руках. От безмолвной покорности раба, от его нежных ласк под аккомпанемент серебряного журчания, хорошо слышного в вечерней тишине, я стала "заводиться". Кажется, я даже частично протрезвела. Во всяком случае, мое сознание прояснилось настолько, что стала очевидной пикантность ситуации. От сознания своего бесстыдства и мокрых скользящих прикосновений языка я возбуждалась все сильней. А между тем, звуки журчания струйки то усиливались, то ослабевали, управляемые моими усилиями. Раб всем телом дрожал, и его дрожь передавалась мне, поднимаясь от ласкаемых языком пальцев ног до самой промежности. Наконец, он в изнеможении откинулся на пятки и с вожделением воззрился на янтарную струю — виновницу волшебной музыки, явно возбуждающей его. Я шире раздвинула колени, и мановением руки пригласила его приблизиться. Меня заводил факт его близкого участия в интимном процессе. Он не заставил повторять приглашение, приблизил лицо к самому родничку, вытекающему из мягкой вьющейся поросли, и застыл так в экстазе, пожирая глазами это чудо. Он был так близко, что мелкие брызги пульсирующей струи орошали его лицо. Он облизнул губы. Я вся затрепетала, увидев это движение, и помимо воли прошептала:

— Хочешь напиться?

— О, Богиня!.. Богиня!.. Богиня!., — стонал он, трясясь всем измученным телом, покрытым крупными мурашками.

— Не сейчас! — простонала и я, чувствуя, что живительный источник вдруг иссяк. Я закатила глаза и откинулась назад. Силы оставили меня окончательно. — Неси в ванную, — отрешенно пролепетала я чуть слышно.

Я долго стояла под струями воды, пока ни почувствовала себя в состоянии добраться до постели. Я бухнулась в кровать почти без чувств, вяло отметив про себя, что комната убрана, а постель к приему пьяной "Богоподобной Госпожи" готова. Мне хотелось укрыться с головой, и ничего не видеть и не слышать. Я страшно устала, пережив и перечувствовав за день столько, сколько, пожалуй, не пережила за все прежние годы. Меня не стало сразу же после встречи головы с подушкой.


II


Просыпалась я нехотя и тяжело. Хорошо, что воскресенье. Медленно оторвав от подушки голову, я прислушалась. Я пыталась услышать какие-нибудь признаки жизни в доме, но тишина была непроницаемой. "Конечно же, — вспомнила я, — Виктор уже на работе".

Виктор работал каждые четвертые сутки охранником в коммерческом банке с претенциозным названием "Гефест", помогающим, видимо, ковать благосостояние новым русским банкирам нашего Светлофлотска. Он устроился туда сразу по возвращении из Армии.

Его отсутствие сейчас было очень кстати. По совести сказать, мне не хотелось бы с ним сегодня видеться. Нужно было время, чтобы очухаться от вчерашнего "разврата грязного и мелкого тиранства". Мне было стыдно за свое поведение. В общем, на душе было тоскливо, и только время и новые впечатления могли стереть осадок от вчерашних игрищ.

В первые дни следующей недели я старалась не попадаться Виктору на глаза. Уходила на работу, когда он еще спал, а, вернувшись домой, старалась тихо проскользнуть в свою комнату. Но мне это удавалось не всегда. Он будто ожидал меня, и почти всякий раз открыв дверь, я заставала его, стоящим на коленях и готовым стащить с меня сапоги. Я не противилась, но, стараясь не провоцировать его на нечто большее, кроме проявления обычной галантности, молча, словно не замечая ничего необычного в поведении деверя, устремлялась в свое убежище.

Ото дня ко дню мое уныние улетучивалось, и по мере этого воспоминания о том дне казались все менее противными. Все чаще на лице моем появлялась загадочная мечтательная улыбка. Она была так откровенна, что Светка даже спросила, чему я тихо радуюсь. Этот вопрос вновь шевельнул какие-то винтики в моей взбалмошной голове: ведь не просто так я тогда заказала Виктору вторую плетку?..

В среду, придя с работы, я застала раба, как обычно, коленопреклоненным. Как и вчера он переобул меня, но не отодвинулся в сторону, чтобы освободить мне дорогу, а достал откуда-то из-за спины и молча протянул мне две плетки: прежнюю и новую, меньше и изящнее первой. Я замерла, и что-то сладко-ноющее почувствовала внизу живота. По мне пробежали мурашки, я стояла, как дура, и не решалась взять в руки орудия своей власти в количестве двух штук. Пауза становилась невыносимо тягостной. Нужно было на что-то решаться. Я лихорадочно соображала, какой сделать выбор. Я прислушивалась к внутреннему голосу, а он с бесовской готовностью назойливо повторял: "Дают — бери, бьют — беги!". Я взяла протянутые мне плети и неожиданно для самой, повышая голос, на распев протянула с соответствующей ситуации медью в голосе:

— А где ошейник!?

Он замешкался лишь на миг, а затем вновь из-за спины достал плетеный ошейник с поводком и этой штукой для пристегивания и протянул мне. Отложив плетки, я взяла его изделия в руки и, внимательно разглядев, надела ему ошейник, затянув довольно туго ремешок. Он тут же протянул мне изящный браслет с кольцом. Я сразу заметила, что браслет слишком велик для моей руки.

— Ты, кажется, напутал с размером, хотя... попробуй-ка на ногу! — я протянула ему правую ногу.

Он надел браслет, оказавшийся в самый раз, и пристегнул к браслету поводок. Ну, что мне с ним было делать? Я присела ему на спину.

— Вези в ванную что ли, — молвила я устало, предоставляя ему самому мучиться со мной.

Он довез меня и терпеливо ждал, пока я прямо так, сидя у него на спине вымою руки. Затем он отвез меня на кухню, где все было готово к ужину. Отужинала я так же, не слезая с его спины. Чистила зубы я, стоя на своих двоих, но потом вновь взгромоздилась на его удобную широкую спину и велела везти меня в мою комнату.

Усевшись в кресло и закурив сигарету, я приказала ему лечь на спину, чтобы удобней было лежать моим вытянутым ногам на его груди. Я готовилась к разговору с ним. Я курила и стряхивала пепел прямо на него, хотя рядом, на журнальном столике стояла пепельница. Наконец, я собралась с мыслями.

— Слушай меня внимательно и запоминай! — начала я. — Я хочу повеселиться в субботу. Я приглашу Светку, ты ее знаешь. Ты ей нравишься, и я хочу подключить ее к игре, но не сразу. Она не должна ни о чем догадываться до тех пор, пока я не произнесу ключевого слова. Накроешь стеклянный стол на троих здесь, у меня и будешь вести себя как можно естественнее и непринужденнее, но как только я скажу: "Раб!" — ты живо стаскиваешь с себя рубашку и галстук, простираешься ниц у моих ног, лижешь их и умаляешь о прощении за дерзость, которую чуть было ни позволил себе, решив сесть за один стол со мной, своей Госпожой. Все то время, пока я буду воспитывать тебя, ты будешь раболепно вымаливать прощение и пресмыкаться изо всех сил, на какие способен. Уж постарайся произвести на Светку такое впечатление, чтобы ее затрясло от желания тоже взять плеть. Ну а потом ты будешь помогать мне.

Я посвятила его в некоторые технические детали моего плана. Я чувствовала, что план ему понравился. Пока он слушал, мышцы его постоянно напрягались и расслаблялись, а глаза подернулись пеленой, выдающей его состояние вожделения, тем более что все время, пока говорила, я водила плеткой по его губам, глазам и другим местам...

— Тебе все понятно? — закончила я свои инструкции и для пущей убедительности стегнула его плеткой по интимному месту. Он дернулся, и мне пришлось напрячь ноги, чтобы вернуть его на место.

— Да, Повелительница! — выдохнул он с жаром. — Все, что повелите!

— Надеюсь, — снисходительно заявила я. — Вези меня мыться... нет, постой! — я встала, стянула колготы вместе с трусиками и положила ему на лицо.

Он глубоко задышал, все более возбуждаясь. Меня тоже заводил вид наслаждающегося моими запахами мужчины. Он жадно вдыхал; грудь вздымалась горой. Казалось, он не может надышаться. Тело его подрагивало. Мне показалось, что с него хватит.

— Довольно! — остановила я его. — Языком вымоешь мне ноги! Приступай!

Послушного раба следует поощрять. Пусть возбуждается от созерцания красивых ног и пальчиков, от аромата, исходящего от них. Это ему можно позволить. Он возбуждается легко и сильно мучается от нереализованных желаний, а от вида его терзаний я просто тащусь. Я блаженно вытянула ноги и потянулась за книжкой, стараясь не обращать ни малейшего внимания на раба, старательно вылизывающего мне ступни и обсасывающего пальчики, один за другим. По временам, когда его язык скользил между пальцами, было щекотно, и по телу пробегали мурашки. Думаю, он получил немалое удовольствие, ухаживая за моими ножками. Я, впрочем, тоже.

— Ну, хватит! — прервала я его старания. — Тебе завтра на работу. Постирай все это, да убери здесь все.

Я могла бы ничего и не говорить, так как со дня моего "воцарения", он исправно все делал без напоминаний. Свои грязные вещи я бросала в короб, а доставала их, чисто выстиранные, из своего шкафа. И в комнате у меня все блистало, и всегда стояли цветы. Но я должна была повелевать. Нам обоим было приятно: мне отдавать повеления, а ему выслушивать и беспрекословно их выполнять.

— Слушаюсь, Госпожа! — он с неимоверным усилием оторвал от моих ног губы, но глаза продолжали пожирать мокрые пальчики.

Я видела, какую муку отражало его лицо, и буквально упивалась своей безграничной властью.

— Отстегни от меня поводок! — устало молвила я, решив окончить на сегодня наши игры.


* * *


В пятницу на работе я пригласила Светку к себе в гости на субботу. Светка на четыре года моложе меня и на четыре сантиметра выше. Она очень эффектна. Длинноногая, длинноволосая блондинка, с огромными лазоревыми глазами. Она успела выйти замуж и в тот же год развестись, ничуть не сожалея ни о том, что вышла, ни о том, что развелась. Бывший ее муж куда-то исчез сразу же после развода, оставив Светке однокомнатную квартирку почти в центре города. Похоже, нашел себе новую дурочку.

Явилась она почти без опоздания. Каких-нибудь сорок минут. Но это и за опоздание нельзя считать. Хозяевам всегда не хватает часа на подготовку к встрече гостей. Так что у нас к ее приходу почти все было готово. В моей комнате Виктор установил стол-книжку со стеклянной столешницей и в меру своего вкуса сервировал его. Громко звучала музыка. Настроение у меня было волнительно-приподнятое.

Гостью, как и предполагалось моим сценарием, пошел встречать Виктор. Он галантно снял с нее пальто и сапоги, что не могло ей не понравиться. Она давно была неравнодушна к Виктору, и часто расспрашивала меня о нем.

Я встретила ее у себя в комнате. Разодета она была, как картинка. Светло-оранжевая нейлоновая блузка с глубоким вырезом, открывающим постороннему благодарному взору верхние полусферы дивной формы бюста. Сквозь полупрозрачную блузку отчетливо просвечивались кружева темно-оранжевой комбинации. Короткая черная замшевая юбка с боковыми разрезами, еще более удлиняющими и без того длинные ноги, черные ажурные чулки. Я же предстала перед ней босой, в коротеньком старом ситцевом платьице василькового цвета, плотно обтягивающем мою фигуру. Я решила не обременяться бюстгальтером и трусиками. Рядом со Светкой я выглядела просто Золушкой, оторванной от изнурительной работы.

Впрочем, ничего неправильного в этом не было: хозяйка и не должна затмевать туалетами гостью. Единственным моим украшением был браслет на правой ноге. Светка сразу все отметила. Я видела, как она скользнула глазами по платью, чуть задерживаясь на соответствующих местах. Я скромно опустила глаза, она не должна была увидеть, какие чертики в них замелькали от предвкушения удовольствия, которое я намеревалась себе доставить этим вечером. На постели у меня, под подушкой, пышно взбитой и стоящей на покрывале, лежали две плетки. У Виктора под водолазкой и костюмом — ошейник с повод-ком. Я была во всеоружии.

— Прошу за стол! — радушно проворковала я, не забыв ослепительно улыбнуться своей лучшей подруге, для которой я приготовила маленький сюрприз.

Виктор галантно пропустил Светку на отведенное ей место и пододвинул под нее стул. После этого подошел к своему стулу, но сесть не успел.

— Раб! — отчетливо проговорила я. — Ты забылся и совсем обнаглел! Придется поучить тебя хорошим манерам! — входила я в роль.

Я стояла у кровати и уже доставала большую плетку, когда он кинулся к моим ногам, теряя по дороге пиджак и белую водолазку. Светка привстала со стула и, ошалело тараща свои лазоревые глаза, глядела по очереди то на меня, то на ползущего ко мне Виктора, то на пол, по которому тащился за Виктором поводок, звеня железной пристежкой — все забываю, как она называется. Я была довольна ее шоком, но эффект следовало усилить, и плеть в моей руке засвистела, рассекая воздух, и опускаясь на беззащитную спину. Раб извивался под ударами плети и судорожно обнимал мои ступни, увлажненные его языком.

— Руки на пол ладонями вверх! — крикнула я ему, все более входя в раж, не забывая однако бросать короткие взгляды на Светку.

Та, ни жива, ни мертва, на полусогнутых в коленях ногах мелко переступала в нашу сторону, вперив взор в распростертого ниц Виктора. Я тем временем водрузила свои ступни на его ладони, не переставая нахлестывать обнаженную спину. Через время, выдохшись, я опустила плеть к его губам. Он понял, что от него требуется, и взял конец плети в рот, сжимая зубами.

— Видишь, как ему это нравится? — обратилась я к совершенно очумевшей Светке.

У той дрожал подбородок, но от меня невозможно было скрыть интерес, с которым она наблюдала за происходящим. "Ничего, милочка, — думала я злорадно, — сейчас ты включишься в мою игру, иначе я просто круглая дура, ничего не смыслящая в психологии женщины, хоть раз одураченной мужиком".

— Тебе нужно расслабиться, — сказала я ей вкрадчивым, умащенным еле-ем голосом. — Пойдем, выпьем по рюмочке крепкого.

Я налила почти полный фужер коньяка и сунула ей прямо в руку. По-моему, она с трудом соображала, что я ей налила. Послушно взяв фужер, она не пригубила, а одним духом выпила и стала обмахивать рот ладошкой. Я сунула ей в другую руку бокал с "колой", который опустел с той же быстротой.

— Вот и молодец! Правда, весело? У нас настоящая оргия, как в порно-фильмах, ничуть не хуже, а? Расслабься, давай, сними чулочки и трусики. — Я запустила руку под ее платье. — Ой, какие они влажные! — засмеялась я. — Скинь прямо на пол, он сейчас все постирает.

У меня самой увлажнилось между ног, когда я стояла на покорно протянутых ладонях и нахлестывала раба под пристальным взором наблюдающей экзекуцию Светки.

Светка, заворожено глядя на меня, стаскивала с себя нижнее белье. Я сжалилась над ней и сама стащила с нее замшевую юбку, чтобы не испортить тем, чем я намеревалась наградить ее во время пиршества. Теперь мы обе были босыми, и ничто не стесняло нас.

— Молодчина! Свободу женщинам Востока! — дурашливо прокричала я. — Ползи сюда, козявка! — обернулась я к рабу.

Тот спешно подполз к Светке, держа в зубах плетку.

— Светик, бери орудие власти, смелей! Видишь, раб ждет от тебя решительных действий? Его не следует разочаровывать. Я продаю его к тебе в рабство. Он — твой, владей, как пожелаешь, но помни, что в момент потеряешь, если ослабишь вожжи.

Виктор с мольбой посмотрел на меня. Он не хотел менять Госпожу на новую, робко взявшую протянутую ей плеть, но воля Госпожи — закон, и он припал губами к стопам новой Госпожи. — С ним нужно построже, — продолжала я, не обращая внимания на сантименты раба. — Ну же, огрей его как следует по бедрам!

— Но как это можно, и за что? — тихо промямлила Светка.

— Господи, да просто так, потому что ты — его Госпожа, а он твой раб. Ты что, книжек не читаешь? Он — мазохист, фетишист. Ему без этого нельзя. Ну а если тебе непременно нужна причина, то будь спокойна, у тебя она будет, уж ты мне поверь. Бери поводок! — я сама подняла с пола поводок и воткнула ей в левую руку.

Светка несмело взяла поводок, и я прямо кожей ощутила перемены происходящие в ней. Она медленно подняла орудие власти и, чуть помедлив, хлестнула раба. Мне было интересно наблюдать перемены, происходящие на моих глазах со Светкой. Я видела, как оживлялись ее глаза при виде корчь и унижений ее раба. Я хорошо понимала ощущения, наполняющие ее сейчас: ощущение сразу вдруг подскочившей собственной значимости, ощущение безграничной власти над человеком, еще недавно казавшимся недоступным, ощущение абсолютной безнаказанности любых ее сексуальных утех. О! Я ведь сама переживала те же чувства. Коньяк действовал безотказно. Светка хихикала вся-кий раз, когда плеть, направленная ее рукой, лизала умоляющего о пощаде раба.

Виктор неистово, с жаром целовал ее ноги и повторял проникновенным, способным разжалобить камень, голосом: "Пощадите, благородная Госпожа! Простите меня, прекрасная Госпожа! Умоляю Вас! Ножки Ваши целую!". Он был явно в ударе. Я тоже ловила кайф от этого представления. Неожиданно я поймала себя на том, что откровенно мастурбирую.

— Ну, хватит пока! — я решила прервать экзекуцию. — Еще наиграетесь. Пойдем за стол, Светик! Он тебя еще там поласкает. Очень приятно совмещать принятие пищи с принятием ласк. А пока мы выпьем вина и попробуем салаты, которые приготовил нам раб, он постирает твое белье. Прикажи ему.

Светка, еще пять минут назад пребывавшая в шоке от моего обращения с Виктором, с большим сожалением прервала свой первый опыт по воспитанию рабской покорности.

— Постирай, — указала она на разбросанные по полу ее вещи, — и поскорей возвращайся! — голос ее приобрел властные категоричные нотки, что я с удовольствием отметила.

Мы уселись за стол, и стали предаваться чревоугодию, весело щебеча и безудержно хохоча над глупостями, которые поочередно произносили. Настроение у Светки было превосходным, как раз соответствующим разгулу сексуальных страстей. Мы успели выпить по два бокала шампанского, когда вернулся проданный Светке раб.

— Прикажи ему полизать тебя, — подсказала я подруге чуть слышно, заметив некоторое ее замешательство. — Очень приятное чувство, когда совмещаешь с едой.

— Раб, марш на свое место! — указала Светка пальчиком на место у своих ног. — Поласкай мою киску! Она сгорает от тоски по ласкам.

Светка довольно быстро усваивала мои уроки. Голос был звонким и выразительным, с командирскими интонациями. Я могла гордиться своими воспитательными способностями.

Раб неслышно скользнул под стол и стал медленно, с чувством лизать ей ноги от пальчиков вверх. Я могла все отлично видеть. Впервые я по достоинству оценила заграничную штучку — стол с прозрачной столешницей. Для того, полагаю, и придумали буржуины такую прелесть, чтобы за рабами наблюдать. В общем, оргия продолжалась. Светка млела от удовольствия. Она сладострастно постанывала, а, по временам, даже тихо взвизгивала и, чтобы вдруг не взорваться, временами быстро сдвигала колени, так что бедному рабу не всегда удавалось вовремя убрать голову. Некоторое время Светка, зажмурившись, сидела с плотно сдвинутыми коленями, а потом выпивала бокал шампанского и, блаженно улыбаясь обрушившемуся на нее счастью, медленно вновь их раздвигала, давая возможность рабу снова и снова ублажать свою Госпожу.

— Я в туалет хочу, — сказала она громко, уже вовсе не стесняясь присутствия мужчины.

Конечно, в потере стыдливости не обошлось без помощи изрядного количества выпитого спиртного, но и сознание своей недосягаемой высоты кое-что значило, ведь не стесняемся же мы кошку. Я улыбнулась ей и сказала тоже громко, как можно обыденней, будто просила передать солонку:

— Не стесняйся, делай прямо на него. Это называется "золотой дождь". Выбери момент, когда он поглубже утопит язык, тут и пусти струю ему в рот. Что не выпьет, вымоет сразу, а то смотри, заставь вылизывать. Куда он денется? Еще тебя же и благодарить будет. Этим ты его окончательно поработишь. Ты же хочешь, чтобы он был твоим, а не искал себе какую-то девку на стороне? Ну, представь, что такой парень достанется другой. И в квартире убирает, и стирает, и еду готовит, и удовлетворяет всяческие изыски, — последнее я проговорила с особо выразительной интонацией.

— И ты сама по хозяйству ничего не делаешь?..

— У меня же есть... то есть, был раб.

— А что делаешь ты?

— Я наслаждаюсь жизнью. Пока молода и красива, нужно пользоваться благами жизни. Ну, решайся скорее! Страсть как хочется посмотреть! Я вся — нетерпение.

Светка что-то там соображала, нахмуривая и потирая кулачком лоб, но вдруг успокоилась, понятно, — приняла решение. Она еще шире раздвинула колени, чуть подобрала под себя ноги, и, не дожидаясь, пока раб утопит в нее свой язык, сама обеими руками, схватив за волосы, прижала его голову к своей промежности.

"Вот сейчас", — подумала я и удвоила внимание. Рука моя невольно потянулась к груди, и пальцы машинально стали подергивать сосок. И вдруг это случилось. Светка с глубоким вздохом томно потянулась и, расслабившись, освободила долго сдерживаемую янтарную струю, устремившуюся прямо в рот раба. Он, будто только этого и ждал, стал жадно пить. При этом он тоже застонал и забился в конвульсиях. Его плавки сильно намокли, капли спермы вперемежку со светкиным янтарем закапали на пол, но он ничего не видел и не замечал. В экстазе Светка судорожно то удаляла, то привлекала его лицо навстречу потоку.

Мне пришлось сесть на спинку стула, чтобы не быть обрызганной. Оттуда я хорошо видела, а еще больше чувствовала, как между Госпожой и рабом возникло нерушимое единение, будто не жидкая струя протянулась между ними, а стальной трос. Иссякнув, Светка всем телом вздрогнула, отпуская последние капли драгоценной влаги, и в блаженной истоме откинулась на спинку стула. Бедрами она нежно обхватила голову раба, а он все продолжал лизать у нее между ног. Я невольно позавидовала, но мое время настоящего развлечения еще не наступило. Все это было лишь прелюдией.

Я подождала, когда поутихнут их страсти, и, когда они оба пришли в себя, а Светка дрожащей рукой налила и с жадностью выпила очередной бокал шампанского, я медовым голосом проворковала:

— Правда, здорово?

— О! — только и смогла пролепетать изрядно захмелевшая подруга, постигающая азы рабовладения.

— А ведь мне тоже хочется, — вкрадчиво продолжала я. Светка отставила пустой бокал и воззрилась на меня, будучи не в состоянии вникнуть в смысл моих слов.

— Но ты ведь отдала его мне?

— Правильно, только не отдала, а продала, но ты пока не расплатилась.

— Сколько же мне тебе заплатить? Ты, вроде, в хорошем достатке?..

— Давай иначе сформулируем твой вопрос: не сколько, а чем? На этот вопрос я тебе с удовольствием отвечу, — елея в моем голосе было сверх нормы.

— Ну, чем? — кисло повторила за мной Светка.

— Совсем другое дело! — подхватила я с энтузиазмом. — Меня радует твоя готовность отдавать долги.

Если хочешь победить, нужно действовать напористо, когда противник расслаблен (это было достигнуто только что с помощью "золотого дождя"), нужно заставить противника говорить слова, на которых его можно легко поймать. Так и в данном случае — Светка сама выразила готовность расплатиться за нечто очень для нее дорогое, и мне оставалось только разрешить ей это сделать.

— О, не беспокойся, это не будет тебе стоить ровным счетом ничего! — я, конечно, змеюка, я знала, что Светка живет на очень скромную зарплату. Говоря все это медленно, с расстановкой, как бы вдумчиво, я встала со стула и медленно двинулась в сторону кровати.

— Подойди ко мне! — решительно потребовала я, неожиданно обернувшись к ней.

Светка со скучным выражением лица, — а ведь только что оно выражало невыразимое блаженство и негу, — двинулась ко мне. Виктор вылез из-под стола и встал на коленях позади Светки, стоящей прямо передо мной и переминающейся с ноги на ногу. Я выдержала нужную паузу и, как бы, между прочим, сказала, глядя ей прямо в глаза:

— Встань на колени!

— Ты что, Ольга, перепила, что ли?

— Ты сама встанешь, или тебя принудить силой? — не обращая внимания на ее грубости, продолжала я. Моим стальным нотам в голосе мог бы позавидовать фельдфебель. Ольга затравлено оглянулась на Виктора.

— Госпожа, следует выполнить повеление Ее Величества! — просительно, но с настойчивостью произнес проданный раб.

— Какое величество? Да вы оба рехнулись на почве секса! — ручаюсь, Светка еще никогда не испытывала такого потрясения.

Никак не могла она ожидать от меня такого коварства. Но меня уже понесло. Я буквально балдела от вида растерянности и неумелого, робкого протеста попавшей в капкан птички. Лучший кайф, оказывается, ловишь именно тогда, когда приходится самой подчинять чужую волю своей, а не позволять милостиво ей, этой чужой воле подчиниться, как в случае с Виктором. Я подала условный знак Виктору, а сама потянулась к подушке и вытащила из-под нее вторую плетку, маленькую. В этот момент появился Виктор с фотоаппаратом-мыльницей и снова бесшумно опустился на колени чуть позади Светки, которая ничего не заметила, так как все время широко распахнутыми глазами наблюдала за моими действиями, пытаясь уяснить себе их смысл.

— На колени! — грозно вскричала я и для убедительности хлестнула Светку по плечу.

— Мамочки! — взвизгнула совсем потерявшаяся Светка и рухнула к моим ногам, прижимая обе ладони к открытому и перекошенному рту. В глазах был неподдельный ужас. — Не бейте! Я не могу! Олечка, что же это такое, Боже мой! — истерично вопила она.

— Молчать! — вновь злобно заорала я и влепила ей свободной рукой пощечину, чтобы прекратить истерику.

— Ап! — громко всхлипнула девушка и замолчала, затравлено глядя на меня.

— Вот и умничка! — ласково похвалила я и медленно повела концом плетки по ее лицу.

Она не посмела даже отдернуть голову и только со страхом, скосив глаза, отслеживала движения плетки.

— Не бойся, с тобой ничего плохого не случится, — продолжала я успокаивать ее, проводя плетью по другой щеке, — если, конечно, ты будешь паинькой и во всем будешь меня слушаться. Это только игра, расслабься и постарайся извлечь из нее для себя максимальное удовольствие, как это делаю я. — Я специально подчеркнула тот факт, что она не одинока, что мы партнеры по игре, только роли у нас разные, о чем она, вероятно, и сама уже догадалась.

Я выдержала паузу, давая время свыкнуться с неизбежностью ее участия в моей игре, а затем продолжила объяснение правил.

— Мы с тобой — обе Госпожи, понимаешь? — терпеливо втолковывала я ей, как маленькому ребенку, только ты — Госпожа Виктора, а я — твоя Госпожа. Ты — моя рабыня и должна говорить мне "Вы", прибавляя всякий раз к ответу на мои вопросы обращение "Госпожа". Ты все поняла?! — повысила я голос и на всякий случай подняла над ее головой плетку.

Она чуть замешкала, но не ошиблась, произнеся чуть слышно сиплым голосом: "Да, Госпожа!"

— Не слышу! — не унималась я.

Следовало добиться от нее четкости в понимании нового ее статуса. Это, прежде всего, нужно было ей самой. Несвобода, как и свобода, — это осознанная необходимость. Понимание этого облегчает положение, а позже, когда она свыкнется с ролью, ей еще и понравится, уж я позабочусь об этом.

— Да, Госпожа! — сказала она внятно, все еще следя глазами за плеткой в моей руке, но, как мне показалось, без прежнего страха, а даже с каким-то любопытством.

Стоит произнести слово, и оно уже довлеет над твоим сознанием, потому мне и нужно было добиться от нее этого слова. Она стала моей рабыней, как только назвала меня Госпожой.

— А теперь в знак установления новых отношений выполним некоторый ритуал. — Я снова подала сигнал Виктору, и он кинулся исполнять то, о чем мы с ним уговорились накануне этой вечеринки.

Через минуту он вернулся, неся тазик с водой и полотенце, которым я обычно вытирала ноги.

— Сейчас, пока твой раб приведет в порядок себя и пол под столом, моя рабыня будет мыть мне ноги.

С этими словами я взгромоздилась на свою постель и поставила ноги в широкий тазик, принесенный только что Виктором.

— Приступай! — приказала я и указала плетью себе на ноги. — И горе тебе, если мне что-то не понравится, — придется тебя наказать!

Я выразительно кивнула в сторону плетки. Светка покосилась на плетку и, вздохнув, покорно поползла ко мне, затравлено глядя мне в глаза.

Я позволила себе приветливо ей улыбнуться, едва сдерживая ликование, и, ласкаемая нежными прикосновениями рабыни к моим ногам, отдалась на милость приятным мыслям: "Вот оно, мое торжество! Я всегда знала, что ты, милочка, ко мне относишься с большим уважением, доверием и даже, пожалуй, с любовью и восхищением. Поэтому я почти не сомневалась в том, что тебе не противно будет прислуживать мне. Моя девочка будет с восторгом выполнять мои изысканные прихоти. Уже сейчас она старается не гневить свою Госпожу: вон как бережно прикасается к пальчикам.., приподняла ножку, чтобы вымыть подошву. Может быть, плетки боится? Ну и пусть, это не лишнее: боится, значит уважает. А скоро будет обожать, сама будет умолять меня, чтобы позволила ей касаться губами этих хрустальных пальчиков с жемчужными ноготками. А я еще и покапризничаю, позволю ей пострадать несколько дней от нестерпимого желания ласкать эти ноги. Страдания возвышают душу. И цениться моя милость будет выше и дольше. Да, ей придется хорошенько меня попросить. Красота непобедима. Смотри, смотри, пока разрешаю, где ты еще такие ноги видела? Твои, конечно, тоже ничего, но с моими им не равняться. Ведь вот как внимательно, пожалуй, даже с благоговением вглядывается в чуть заметные нежно-голубые узоры вен. Девочка "поплыла", это ясно. Секс — опиум для народа, а изысканный секс — просто героин".

— Хорошо, — поощрила я, прерывая плавное течение приятных мыслей, — ниже наклонись, тебе будет удобней и мне приятно видеть твое усердное поклонение своей Госпоже.

Концом плетки я пригнула ее голову так, что она едва не касалась воды.

— Между пальчиками не забудь.., ну, довольно. Я не стану тебя наказывать. Вытирай.

Светлана уже не противилась моим приказам, видимо, смирившись с действительностью. Она тщательно вытерла одну ногу, которую я тут же с удовольствием положила на ее оранжевую спину, затем вторую, которая последовала за первой. Она застыла, не зная как поступить. Я же просто ждала, пока ноги окончательно обсохнут. Точнее, мы с ней вместе этого ждали, только она этого не знала, а пока мы ждали, я отдавала следующее повеление:

— Теперь ты вымоешь себе лицо этой водой и утрешься этим же полотенцем! — я продолжала играть роль Повелительницы всего живого в этом доме. — Приступай!

Она склонилась над тазиком, не сбрасывая моих ног со спины, и стала мыться. В этот момент Виктор, все время стоящий наготове, сделал первый снимок. Она этого даже не заметила, так как музыка, звучащая все время, пока продолжалась наша пирушка, заглушила тихий щелчок затвора фотоаппарата. Она вытерлась, и только тогда я сняла с нее ноги и подобрала под себя.

— Теперь то же самое, что делала ты, сделает твой раб, — сказала я, удобно устраиваясь на постели.

Виктор уже подставлял низкую скамеечку, на которую Светка незамедлительно уселась, поставив ноги в тот же тазик, из которого только что извлекала мои. Виктор с усердием стал выполнять свои рабские обязанности. Ему не нужно было объяснять, что делать. Он повторил все в точности, что делала только что его Госпожа, но проявил инициативу. После омовения ног Госпожи он, сложив ладони лодочкой, зачерпнул горсть воды и выпил. На Светку это произвело сильное впечатление. Глаза ее заблестели. Она быстро вскинула их на меня и замерла так, ожидая от меня новых приказаний. Я не стала вредничать. Я понимала, чего хочется моей рабыне, и, как только ноги ее были вытерты, и ее раб умылся, я поманила ее пальцем.

— Ползи ко мне, потаскушка! — грубо прошипела я.

Светка на четвереньках подползла и вопросительно поглядела на меня. Я опустила ноги и заявила:

— Я к тебе была слишком снисходительна, хотела закончить поскорей ритуал, но теперь, когда формальности выполнены, ты можешь домыть мне ноги: разумеется, языком. Постарайся, чтобы мне было приятно, а затем мы продолжим ужин.

Что ей оставалось делать? Она низко склонилась, так как ноги я нарочно поставила прямо на коврик, и стала вылизывать мои пальчики. Сначала ее это не заводило, но когда она почувствовала язык своего раба в своем анусе, ее усердие умножилось. Она всасывала пальцы, чуть покусывала их, массируя зубами и языком, а мне оставалось лишь потягиваться в блаженной истоме и ощущать себя "на седьмом небе" от сознания власти над порабощенными мною людьми.

— Так, хорошего — понемногу! — решила прервать я этот разврат ради начала нового его витка. — Все к столу!

Виктор тщательно все вымыл после светкиного янтарного фонтана, и можно было снова все пачкать. Теперь была моя очередь осчастливить их обоих. Я захватила с собой маленькую вышитую подушечку с кресла, чтобы не холодно было сидеть на стеклянной столешнице, куда я намеревалась теперь усесться. Мои рабы почтительно ожидали, пока я займу место на столе. Я милостиво позволила рабыне сесть на стул передо мной, и, когда она уселась, я поставила одну ногу ей на бедро, а вторую — на плечо, вернее, на то место, где шея переходит в плечо. Это позволяло мне поглаживать ей щеку, а ей — лизать мою ногу, когда мне этого захочется. Раб снова занял свое место между ног моей рабыни.

— Налей шампанского! — приказала я рабыне, и когда это было выполнено, мы с ней выпили.

В ее фужер я предварительно опустила пальчики ноги и дала рабыне возможность их полизать.

Мы продолжали. Нам было весело от молодости, от необузданной страсти, от выпитого шампанского. Только Виктор не пил, но он был пьян и без этого. Долго сдерживаемая страсть диктовала его поведение. Представляю, как он неистовствовал, лаская Светку. Она вся дрожала и стонала во весь голос. Ее уже не нужно было ни к чему принуждать. Она сама ткнулась в мою промежность и отчаянно вылизывала меня, лишь на краткие мгновенья отрывая от меня лицо, чтобы глотнуть воздуха. Она захлебывалась от похотливости, от дикого переизбытка чувств, и через некоторое время просто взмолилась о тайм-ауте. Но я была неумолима. Без лишних слов я схватила ее за волосы и снова воткнула ее в себя. Удовлетворенная ее покорностью, страстными ее ласками, я сладострастно улыбалась. Я закурила и, пуская струйки дыма ей в волосы, пребывала в состоянии совершенного блаженства. Светка всасывала и выталкивала языком мой клитор, и я чувствовала приближение оргазма, но будто чего-то не хватало. Мне казалось, что уставшая рабыня не достаточно интенсивно ласкает меня, и тогда я сняла с ее спины ногу, схватила лежащую рядом плетку и стала хлестать спину рабыни. Это возымело нужный эффект: Светка, как бешеная, всосала мой клитор и стала вращать губы то в ту, то в другую сторону. Я хлестнула ее изо всех сил и, наконец, конвульсивно забилась в экстазе. Далеко отбросив плетку, я двумя руками схватила Светку за волосы и с силой прижала к себе. Я чувствовала, как она дергается, пытаясь вырваться, чтобы не задохнуться, и находила в этом дополнительный источник наслаждений. Я чувствовала, как все во мне постепенно расслабляется.

Наконец, я ослабила тиски, и, в тот момент, когда рабыня, откинула го-лову и жадно глотала воздух, я, поставив обе ноги ей на плечи, "открыла шлюзы". Мощная струя светло-золотистой "живой воды", долго сдерживаемая, упруго ударила ей прямо в рот, в нос, в глаза, залила все лицо. Янтарные брызги золотого дождя, сверкая радужным фейерверком, окропили все вокруг, включая и мои собственные ноги. Виктор уже стоял с направленным на Светку объективом и делал снимок за снимком, пока все это продолжалось. Она же, в изнеможении откинувшись на спинку стула, как рыба на суше, открывала и закрывала рот и глаза, не в силах даже утереться.

Мы все были так увлечены, что не заметили, как в комнате появился мой муж. Он стоял в дверях с двумя огромными кулями. Вышла немая сцена, как в "Ревизоре". Первой очнулась я. Понятно, что от моего поведения теперь зависело все мое будущее. Я медленно сползла со стола и, с улыбкой, одновременно загадочной и лучистой, жизнерадостно и уверенно произнесла:

— Проходи, дорогой, смелей! Что там у тебя? Разворачивай, показывай! — деловитость моего тона явно сбивала его с толку, отвлекала от увиденной картины, но он все же разобрался в ситуации.

Он потупил глаза и уставился на мои босые ступни стоящие прямо в горячей янтарной лужице. Краска разлилась по его щекам. Ни на кого не глядя, он развернул вначале кулек с цветами, помедлил, не зная, куда его определить, положил прямо на пол, извлек из второго пакета две бутылки шампанского и поставил тут же на пол.

— Блюдо, самое большое! — скомандовала я, оборачиваясь к Виктору.

Тот кинулся на кухню, и через полминуты блюдо, в которое по необходимости помещается целый гусь, стояло в луже у моих ног. Грациозным картинным движением танцовщицы я перенесла мокрую ногу со стекающими с нее желтыми струйками и капающими желтыми капельками в блюдо.

— Откупоривай и давай мне бутылку, выпьем за счастливое твое возвращение! — проворковала я самым задушевным тоном, обращаясь к мужу. Глаза мои прищурились от предвкушения новых ощущений. По спине поползли мурашки.

Откупоренную бутылку я взяла из его рук и стала медленно лить шампанское на колено стоящей в блюде ноги. Вино, пузырясь, с шипением текло по ноге, приятно щекоча и охлаждая разгоряченное тело ноги. Себе я наполнила фужер.

— С возвращением! — подняла я бокал, обласкивая мужа самой обворожительной улыбкой из всех имеющихся в моем богатом арсенале. — Тебе как опоздавшему — штрафная, — указала я на наполненное блюдо, где, омытая шампанским, покоилась моя левая стопа тридцать восьмого размера.

Нельзя сказать, что я бестрепетно ожидала реакцию Алексея, но очень рассчитывала на схожесть характеров и сексуальной ориентации братьев: все-таки гены что-то значат.

Алексей медленно снял с себя пиджак и рубашку с галстуком, оставив на себе только брюки, подобрал отброшенную мной в момент высшего наслаждения плетку и протянул ее мне, опускаясь на колени. После того, как я ее взяла и трижды стегнула его обнаженную спину, оставляя на ней красные полосы, он приник губами к моему колену. Затем его губы скользнули ниже, еще ниже и, наконец, погрузились в вино. Он пил и пил шампанское, слегка разбавленное моим золотым дождем, смытым с ноги, а я стояла величавая, взгромоздив свою правую ногу ему на холку и с торжеством оглядывая мои владения и моих верноподданных. Я счастливо озарилась спокойной, обращенной к себе лишь одной улыбкой всемогущей царицы. Жестом подозвала я рабыню и раба. Рабыню я поставила на четвереньки позади себя и присела на нее, испытывая приятную истому. Раб моей рабыни лег под нее и принялся ласкать языком свою Госпожу. Жаль, что некому было сделать снимок. Какой дивный получился бы снимок: скульптурная группа "Богиня Ольга в окружении рабов"!

Теперь я была совершенно удовлетворена. Рабовладельческий строй в отдельно взятом государстве, — моем доме, — победил полностью и окончательно. Какой прекрасной и удивительной может стать жизнь, когда ее такой сделаешь своими руками... ну и ногами тоже!


Со слов Госпожи О.

опубликовано 14 августа 2016 г.
16
Для написания комментария к этой записи вам необходимо авторизоваться